Мой Пилигрим

— Патрик, ведь ты же не спишь? Ты же не знаешь сна, что ты улегся там?

В голосе зазвучали тревожные нотки, и она сама, поставив табурет и встав на него, решила снять меня с полки. Я оказался в ее руках, в объятиях тонких шерстяных перчаток, но ни подать голоса, ни шевельнуться я не мог.

— Патрик… — в глазах Тактио отразился неподдельный испуг, и она сжала пальцами мою грудь, чуть встряхнув. — Что с тобой? Отчего ты нем? Отчего недвижим?

— Это кукла, милая Тактио, — Аурум подошел сзади, и решил вдруг по-иному обратить на себя внимание, дотронувшись до ее плеча.

Но Колдунья не почувствовала и касания. Несколько секунд она пронзала мое белое и гладкое лицо без черт своим пытливым взглядом, а потом в нем отразился ужас. Она затряслась, соскочила с табуретки, едва не упав. Уложила меня на стол, и, стянув свои перчатки, коснулась деревянного лба голыми пальцами. Я не оживал. Не появлялось на коже алых узоров, не шли токи жизни, и я был для нее бездушен и мертв.

— Патрик!

Во весь голос закричала Тактио, и мне показалось, что сейчас моя душа разорвется на части от желания ответить ей и от невозможности сделать этого. Я дал обещание. И ничего не зависело сейчас от моей воли, была лишь воля ее. Если бы она крикнула «Оживи!», отменяя первую просьбу, я бы смог.

— За что? Почему?!

— Оставь игрушку, — попытался вразумить ее Аурум, но видя, что бесполезно говорить, когда тебя никогда не услышат, попятился к выходу. — Или ты, правда, безумна, или здесь иная загадка кроется.

Я поверить не мог в то, что он произнес. Что за речи? Отчего Замок падет? Слова подозрительны, но в душе его по-прежнему я не видел ни тени! Едва Аурум прикрыл за собою люк, как оцепенение спало с меня, и я протянул к госпоже свою мягкую руку.

Тактио разрыдалась, и прижала к самому сердцу, обхватив ладонями все мое тело.

— Ты жив! Зачем ты так зло пошутил надо мной?!

— В покоях был посторонний, а я обещал тебе…

— Никогда! Никогда! Никогда так не делай! Я запрещаю тебе! Запрещаю притворяться обычной куклой! Я же умру без тебя, у меня же никого нет, кроме тебя…

Она приподняла меня, и я ощутил мокрый от слез поцелуй. Губы коснулись дерева, а ощутил я его душой, и воспарил от счастья так высоко, куда недотягивались ни мои оковы, ни мои грехи, ни мои страдания.