Фанатка

Те стрелы, от которых не могла уйти, она отражала руками. Рукава её костюма дымились и схватывались огнём: она защищалась, направляя магию на собственную кожу. Это походило на представление факира, способного играть огнём на радость зрителям.

На бой было похоже мало. У Марты, должно быть, не хватало сил напасть, она могла только обороняться, но делала это так умеючи, что создавалось впечатление, будто она может кружиться вечно в своём фантастическом танце.

У Никиты иссякло терпение. Продолжая пускать стрелы одной раскрытой ладонью, он пошёл в наступление, стремительно сокращая дистанцию между собой и девушкой.

Из его свободной руки вытек огненный меч. Он сжал рукоять ладонью и занёс его над головой Марты.

В моей груди остановилось сердце.

Марта заметила, и когда клинок был уже готов опуститься на её темя, она выставила свой клинок в ответ. Огненный меч — заклинание третьего курса. В сражении от заменял сталь и мог быть уничтожен только водой или иссякнуть за неимением достаточных сил у мага.

Сильное оружие в ближнем бою, но не менее магически затратное.

Они скрещивали пламя снова и снова. Никита казался сильнее и опытнее. Клинок Марты то и дело терял удары, отскакивал от оружия противника, не доставал до цели, когда пыталась ударить она.

В какой-то момент разъярившийся соперник ухватил её за другую руку, стремясь притянуть ближе и шибануть мечом наотмашь. Марта дернулась, споткнулась, теряя равновесие. Никиту потянуло следом, они упали. Он оказался сверху.

Его меч на глазах уменьшился до кинжала. Он занёс руку, чтобы нанести последний удар. От этого удара нельзя было отклониться или защититься.

Язык пламени — мощная магия, разбивающая любой щит, подвластный четвертому и пятому курсу.

Марта проиграла.

Но на это мне было плевать. Язык пламени, по словам Максима, приносил страшную боль. И сейчас я должен был наблюдать, как эту муку испытает Марта.

Мне стало нечем дышать.

Ещё миг, рёв предвкушающей толпы споткнулся, и там, где находились двое секунду назад, вспыхнуло белое пламя.

Оно светилось словно солнце, трепеща голубоватыми отблесками языков.

— Что это? — я в ужасе обернулся к Максиму.

Друг стоял с широко распахнутыми глазами, лицо его побледнело, рот приоткрылся; он меня не слышал. Рядом с Максимом возвышался Григорий. Он вцепился в поручень впереди и тоже смотрел во все глаза. Я посмотрел налево. Кирилл выглядел ошеломлённым. На моём лице должно было быть такое же выражение.