Журавлиный след

Велела она мужам своим позаботиться о прытком возлюбленном, показать тайные коридоры и проходы, проводить по скользким ступеням и умаслить скарбами сокровищниц, если милому вдруг тоскливо станет, если лапку подвернёт.

Обступили старцы лиса, под руки подхватили, и пусть он велел его не трогать, пусть обещал сам идти и не сбегать, белоснежным вихрем вынесли его из поварни. А Заря подцепила носочком туфельки ковер, усмехнулась и залепетала былую песню:

– Есть ли в мире мастерица, чьи ручки умелей и сильнее, чем у моей ненаглядной сестрички? – острым коготком она пристукнула по натёртому боку самовара.

– Как сияет, как блистает! Мой милый суженный с востока перепутает блеск этот с полнолунием и рассудок его помутится, когда бедняге подумается, что луна упала на свадебный стол. Вот потеха, вот досада! Ланочка, я им очень дорожу, он мне очень люб был когда-то. Если милый мой с востока тронется умом и дух его развеется в пьяном дыму… Не достоин он того, чтоб прах его завернули в пыльный ковёр.

Говорила летавица о том, что нет в мире других таких ловких ручек, что превратят истоптанный покров в отрез тончайшего шёлка.

Что никто не сравнится с незабвенной Ланой в выбивании ковров. Ни одна пылинка, ни одна соринка не сумеют проскользнуть мимо её зорких глаз.

***

Сотрясалась гора, осыпался потолок, трепетали зловещие тени и пауки-людоеды в сырых углах. Но не землетрясение, не пробуждение восьмиглавого злодея переполошили пещерные чертоги. То братия суженных, то общество ряженных показывают новому брату ожидающую его роскошь.

– Пустите, старцы! Пустите, деды! – умолял лис, но змеиные мужи великовозрастной волной несли его то в один зал, утопающий в лунном свете, то в другой, где цвели фиалки, чьи стебли шире берёзовых стволов. – Ой пустите! Ой молю! Ой не хочу! Ой прошу! Отстаньте, тараканы!

– Чего такой капризный? – бил по ушам старик, чьи брови походили на совиные.

– Чего такой слепой? – удивлялся старик, чья чалма упрямо падала на глаза.

– Чего такой скупой? – грозил клюшкой, а после хватался за ноющую спину старик, походящий на сухую ветвь.

– Тремя днями ранее, когда я был моложе тебя, – рассказывал старик, чьи тяжелые веки скрывали весенний цвет глаз, – я был бунтарь более тебя, петушок, но…

– Я лис! – напомнил лис.

– Все мы были бунтарями, – продолжал старец, мудро воздевая сухую руку вверх, – все любили свои густые кудри и тридцать два крепких зуба, но…

– Братец, у меня их сто два.

– А у меня семьдесят два.