Ведьмы не сдаются!

Не успела Ванда возмутиться, как вершина их пригорка сорвалась с места и понеслась, набирая разгон с прытью спортивного болида. Какие там сорок-пятьдесят? Сто десять, не меньше! У Ванды аж в ушах засвистело.

— Зерно порчи нашло благодатную почву, — прокричал Лекс, поддавая газу. — Здесь я всё равно один не справлюсь. А там счёт идёт на минуты.

И больше ничего не прибавил, сколько Ванда его ни теребила.

«Сто тридцать! Ух, летим, — радостно отчитался Лис. Он любил скорость. — Курс вест-зюйд-вест».

Ванда тоже любила скорость, однако от этой гонки ей было не по себе.

Пока Лекс ловко обходил все преграды, но кто знает, что сбрендившая протоплазма выкинет в следующую минуту?

— Слушай, может, я подвину вон тот прыщ?

Она кивком указала на холм, маячащий впереди слева. Холм ехал им наперерез вместе с остальной местностью, при этом трясся, как желе, и подёргивался туда-сюда, словно раздумывал, а не пуститься ли ему в сольное плаванье. Как вильнёт в самый неудачный момент…

Ванда бы его и без спросу подвинула — сила так и просила выхода.

Но вдруг протоплазма посчитает это нападением, а клятва решит, что нападение на протоплазму — это нападение на укротителя? Клятвы, они такие.

— Не мешай, — отрезал Лекс и лихо обогнул холм по крутой дуге.

Ванда обиженно засопела.

Минут через десять новая транспортная платформа замедлила ход и остановилась в уютной рощице, до слёз похожей на берёзовую. Правда, стволы у «берёз» были оттенка спелого банана в фиолетовую крапинку, а листья и вовсе разных цветов, на каждом дереве целая палитра.

Это был островок спокойствия. Ничего не гудело, не булькало и никуда не ехало, или ехало, но незаметно. Трава приятных тонов, кусты в жёлтых и зелёных цветах — и ни одной протоплазменной твари. Что странно. До сих пор они тянулись к Лексу, словно он шоколадом намазан.

За берёзами скрывалась крохотная прогалина. А на прогалине лежала Она. Именно так — Она, ни больше ни меньше. Вроде бы лужа, и не сказать, что большая, в размах шагов пять или шесть.

Но зловещая — жуть. Не лужа, а чёрная дыра. Нет — Дыра! Прореха в мироздании.

Во-первых, потому что и правда чёрная, как безлунная ночь. Её поверхность ничего не отражала, не ловила солнечных бликов, только левый край, похожий на язык жирафа, отсвечивал синевато-сизыми разводами.

А во-вторых, полянка, на которой она господствовала, производила впечатление смятой тряпки, засасываемой в огромный пылесос, то есть в собственно Дыру.