Камелия. Похищенная ученица

Беатрис не нашлась что возразить и принялась рассказывать:

– Родителей я не помню, меня воспитывала бабушка. Мы жили в небольшом городке, вроде Финара, только в другой части империи. Бабушка выполняла разную черную работу в кожевенной мастерской. Когда мне было десять, она заболела и умерла. Я попала в приют, а там в четырнадцать магическая комиссия определила у меня большой резервуар и отправила в Камелию. Вот собственно и все. Не думаю, что моя история чем-нибудь примечательна.

Она снова принялась за еду, а Эдман задумался.

Он ожидал совсем другого рассказа, предполагал, что ее мать тоже была дайной. Тогда, вполне возможно, что Сонар – бастард какого-нибудь максиса. Уж слишком утонченные у нее черты лица, да и природную грацию не скроешь. Ее внешность не бросалась в глаза, но в Сонар сразу чувствовалась, что называется, порода. По крайней мере, Эдман это четко уловил профессиональным взглядом человека, много повидавшего на своем веку. С ней бы немного поработать и хоть завтра можно выводить в свет.

«Напишу насчет нее Вилмору», – определился Эдман и доел свою порцию.

– А как вы попали в Камелию? – спросила Сонар, посмотрев на него своими огромными, наивными голубыми глазами.

Врать ему не хотелось, но и правду сказать он не мог.

– Старый друг попросил о помощи, и вот я здесь, – улыбнулся он обезоруживающей открытой улыбкой. – Очень интересный опыт, скажу я тебе. Раньше я никогда не преподавал дайнам, только молодым максисам.

Сонар рассмеялась, и Эдману показалось, что он никогда не слышал такого легкого заразительного смеха.

– Вам, наверное, очень сложно приходится, – сказала она, и в голубых глазах отразился веселый блеск. – Нас ведь никуда не выпускают из школ, да и гости здесь бывают редко. Разве что на смотринах да выпускном балу. Поэтому любой новый человек, особенно мужчина, – огромное событие. Про вас ходят самые фантастические слухи. Но больше всего разговоров о вашем семейном положении.

Эдман не сдержал презрительную ухмылку, исказившую черты его новой внешности отнюдь не в лучшую сторону.

– Я вовсе не скрываю, что холост, – с нотками раздражения произнес он.

– Это так прискорбно, – к его безмерному удивлению отозвалась Сонар с явным сожалением в голосе. – Наверное, вам очень одиноко без близких любящих людей.

Эдман отвел взгляд, чтобы скрыть от адептки вспышку внезапного гнева. Он не выносил, когда его жалели. Из уст миловидной, неопытной девушки подобные слова в его адрес звучали, как сокрушительный удар по самолюбию.