Девять жизней

Не раздумывая, по наитию, бросился я наперерез вторым нападавшим, и в свете луны они отлично увидели мой чёрный мех.

Злодеи будто споткнулись. Это нелепо, но меня, безобидного чёрного котика, они испугались сильнее, чем пистолетов, и не смогли переступить невидимую черту, по которой я пробежал. Секундного замешательства было довольно, чтобы путник оценил обстановку, вновь выхватил шпагу и крикнул:

— Трое за мной! Остальные — глаз не спускать! — и кинулся на разбойников, не обращая внимания, что перед ним пробежал чёрный кот.

Его безразличие к моему придуманному колдовскому дару окончательно перепугало мерзавцев. Они бросились наутёк, в беспорядке, не разбирая дороги. Кто-то сумел удрать, кто-то спрятаться, но остальные погибли жалкой смертью трусливых существ. Убедившись, что дальнейшая погоня заведёт далеко и заставит его людей разделиться, путник скомандовал:

— Довольно. Назад.

Они быстро вернулись, по дороге перебросившись короткими фразами.

— Вы очень рисковали, сеньор.

— Оно того стоило.

Голос сеньора звучал чётко, мужчина, конечно, привык командовать и знал, чего должен добиться. Низкий мужской голос — в нём вызов, приказ. Голос, который способен заворожить и заставить слепо повиноваться. Не спутать с другим.

Я смотрел, как мужчины связывают попавшихся негодяев, готовят носилки для живых, но не способных идти, властно стучат в ворота и требуют помощи обывателей, чтобы перевезти убитых и раненых. Пленных конвоируют сами. Я забыл осторожность и вышел из тени. Ошибка стала для меня роковой.

Темнота.

3. В допросной святого суда

В пыточном каземате святой инквизиции члены суда проводили допрос. Палач, огромного роста и силы угрюмый мужчина лет сорока, сидел на скамье возле дыбы, прислонившись к стене. За столом расположились пожилой грузный священник в чёрной сутане с белым воротником, подобострастный писарь и средних лет офицер, одетый в мундир с перевязью для шпаги.

Арестованный выглядел зрелым, но далеко не старым ещё человеком, сидел перед следствием на простом табурете. Несмотря на усталость, держался самоуверенно, порой поглядывал на пустое кресло, находя в нём источник для поддержания сил. Щегольские усы и бородка свидетельствовали — к арестанту пускают цирюльника.