Апостолы слепого пророка

Он, пожалуй, к тому времени поостынет и тоже смоется из города.

Иве кивнул, растер ладонями лицо, размазав липкую грязь. Будет время. Все его будущее сузилось до падения нескольких капель в бесстрастных часах. Полированный бок чаши мутно и выпукло отражал труп бывшего владельца.

”Будет время” звучало как ”вечность”, сколько бы его ни было на самом деле.

Не успели они смыть с себя кровь, как тишину порвал на клочки придушенный вопль. Служанка... Келено хотела было броситься за убегающей девушкой, схватила со стола нож для мяса, но Иве остановил ее.

Что разделяют реки

Ирида едва поспевала за братом — пусть ноги у нее были изрядно длиннее, со страху она в них путалась, постоянно спотыкаясь о ковры, которые будто нарочно вздувались складками прямо перед ней. Браслеты на ногах уже не звенели — грохотали тревожным набатом. Брат ловко одолевал любые препятствия, боком огибал выступающие колонны, не останавливаясь ни на миг, и стискивал пальцы все крепче и крепче.

— Эвр... — всхлипнула она, едва набрав дыхания, — больно, пусти!

Не пустил. Пока не втолкнул в темный провал, в тесную кухню, освещенную только случайно провалившимися в окно лунными лучами, которые, должно быть, тоже хотели бы убраться из этой ловушки. Сверток больно давил на живот. Ида не знала, что в нем такое может быть, но это неизвестное жгло и кусалось прямо сквозь ткань.

— Побрякушки снимай, — скомандовал Эвр, напряженно вглядываясь в золотой прямоугольник освещенного коридора. Тяжелая поступь солдат замедлилась — они шли, не бежали, и от того сердце Иды тоже замедлилось, затаилось, чтобы не выдать ее. Браслеты, ее прелестные браслеты предательски бряцали, пока она распутывала завязки непослушными пальцами, а уж когда она осторожно сложила украшения на пол — прямо-таки издевательски лязгнули, будто не золотые бубенцы вовсе, а железные кандалы.

Эвр ящеркой протиснулся в узкое окно. Ида, не дожидаясь понукания, последовала на ним. Сверток зацепился за кирпич, еще сильнее вдавившись в живот. Брат уже карабкался на старую кособокую оливу.

— Давай живее, — прикрикнул он, когда перескочил с толстой ветви на белую стену виллы.

Ида не лазала. Диона считала, что это ей вовсе не пристало, а дома, в степи, лазать вовсе было негде.