Эхо Антеора

Даффи, босая, стояла на лестничной площадке, прижимая к себе тряпичного зайчика и прислушиваясь к доносившимся снизу голосам. Кажется, Хартис разговаривал с обоими родителями в кабинете.

– Там дядя плиехал?

– Да. Но он не может остаться надолго. Ему нужно поговорить со своими мамой и папой, хорошо? – Лу подхватила девочку на руки. – Пойдем, я уложу тебя в постель.

– Лассказес сказку?

– Тогда мы помешаем твоим родителям спать.

– Они не спят. Я слысала. Они говолили.

– Я всех разбудила, да?

– Ты кличала, – насупилась Даффи и обвила руками ее шею.

– Прости.

– Тебе больно?

– Уже нет. Тебе нужно спать. Пойдем.

Стараясь не производить шума, она открыла дверь одной из спален, крадучись отнесла девочку в ее кроватку, отгороженную от остальной комнаты бумажной ширмой со звездочками. Родители Даффи лежали тихо – если они и бодрствовали, то виду не подали, за что Лу была чрезвычайно им благодарна.

– Лассказес сказку завтла? – прошептала Даффи, поудобнее устраивая своего тряпичного зайчика на подушке.

– Хорошо.

– О чем она будет?

– О девочке, которая портила все, к чему притрагивалась. – Лу подоткнула одеяло, погладила Даффи по волосам. – А теперь спи.

Она так же тихо вышла, плотно прикрыла дверь и увидела Хартиса, поднимавшегося по лестнице. Встретившись с Лу взглядом, мужчина застыл. Он успел переоблачиться в обычную одежду, и, кажется, вместе с доспехами избавился и от лихорадочного возбуждения, в котором пребывал по приезде. Теперь он выглядел уставшим, опустошенным, потерянным.

Сердце Лу болезненно сжалось.

– Ты поговорил с родителями? – глухо спросила она.

– Да. Я хотел вызвать тебе целителя, но мама сказала, это бесполезно.

– Так и есть. – Лу поежилась, плотнее запахнула рубаху, ей вдруг стало зябко. – Руфус, должно быть, совсем разбит из-за того, что с тобой случилось...

– Он справится. А... ты? Как себя чувствуешь?

– Нормально.

Хартис кивнул и, не зная, чем занять руки, стал подбирать раскиданных по полу бумажных зверюшек, вырезанных Даффи. Повисло напряженное молчание.

Лу пыталась отыскать слова, но ничего, ровным счетом ничего не шло в голову. Первым ее порывом было извиниться, но она остановила себя, решив, что это будет неискренне. Ведь окажись камни в ее руках сейчас, она бы сожгла их вновь. И сожгла бы столько раз, сколько потребовалось. Даже если ее приступ был ответом на этот поступок, она терпела бы боль снова и снова, лишь бы избавиться от них – ведь они причинили зло человеку, которого она так любила.