Дочери озера

Как вместить в одном слове шелест ветра в камышах, блик луны на крыльях одинокой ночной бабочки, вкус ветра на губах, гладкую тонкость флейты в пальцах и неповторимый запах озёрной воды? Все пять чувств, теснясь и отталкивая друг друга, льют в твою душу нектар красоты; чтобы передать это, не хватит и целой песни. Но даже одно слово слишком длинно, чтобы описать миг; удар взволнованного сердца - и его уже нет, и говорить о нём нет смысла; новый миг требует нового слова, которое так же сложно найти...

И забыв обо всём, Джонатан поднёс к губам флейту.

Он ли играл на ней, она ли пела с его помощью - стало неважно. Всё, что можно было выразить словами, потеряло смысл. Музыка растворила в себе музыканта, позволила ему слиться с природой, с водой, с воздухом, с самой ночью - самой короткой в году и оттого самой необыкновенной. И он играл, не слыша самого себя, но зная, что тот, кто сейчас проснулся внутри него, гораздо лучше разбирается в музыке.

И когда в пение флейты вплёлся какой-то новый звук, Джонатан не сразу узнал в нём тихий девичий смех.

Он хотел вскочить на ноги, оборвать мелодию - но та уже жила собственной жизнью; поэтому Джонатан, даже застигнутый врасплох, не смог оторвать флейту от губ, пока не довёл до конца последний виток музыкального кружева. Эти несколько секунд позволили ему опомниться и понять, что ничего страшного не произошло. Просто среди его сограждан всё-таки нашёлся кто-то, не боящийся сказок о лесных духах и способный разделить с ним красоту этой ночи.

Джонатан бросил быстрый взгляд вбок, но увидел лишь плотную стену камыша. Осторожно поднявшись на ноги, он отодвинул упругие стебли и всмотрелся в прозрачную темноту лунной ночи. То, что он увидел, превзошло все его ожидания.

Всего в пяти шагах от него на песке сидела молодая девушка. Она, очевидно, только что вышла из озера; всё её тело было покрыто каплями воды, каждая из которых, казалось, выбрала себе по звезде и отражала её свет. Мокрые светлые волосы, струящиеся по плечам, походили на застывший водопад в лунном свете, но в их сиянии не чувствовалось ледяного холода - лишь яркость самой жизни.

Россыпь капель и волны волос были единственной одеждой девушки.

Джонатан хотел опустить глаза, но не смог найти в себе силы даже моргнуть; он никогда в жизни не видел подобной красоты. Она завораживала, поглощала, не оставляя в душе ничего, кроме восхищения - абсолютного, необъяснимого, как вера в Бога.