Ворожея и дырявый котелок

Мы какое-то время лежали молча, и я снова и снова прокручивала в голове своё позорное падение и сокрушалась о потере с таким трудом добытых ягод.

– Почему ты назвал меня Марой? – спросила я, наконец поворачиваясь.

– У тебя очень длинное имя. Пока произношу его, язык сводит. Решил сократить, но, видимо, неудачно, – ответил он, пожимая плечами.

– Но почему именно Мара? Можно же было бы назвать Эллой.

– Знал я одну ведьму. Её тоже звали Маринэлла, но близкие обращались к ней Мара. Мне показалось, что родные тебя называли так же.

Его совершенно случайный вывод удивительным образом попал в точку. Моё настоящее, уже совсем забытое имя, которым меня никто не называл уже восемнадцать лет, – Мара Астери, дочь правой руки теперь уже погибшего Повелителя Гимагонии. Когда Проэлефси-Исхис, наш источник силы, закрыли, страну оккупировали, а на морферов, в ком вопреки всему осталась магия, объявили охоту, родители попытались спрятать меня и через Жарову пустошь увезти к Драконовым горам. Но я потерялась в дороге.

Я даже не предполагала, что услышу когда-то, как Ролан называет меня Марой. Прошло уже столько лет, но это имя до сих отзывалось болью в моём сердце.

– Значит угадал?

– Да. – Не знаю, почему не стала врать ему. – Но это не значит, что ты можешь меня так называть.

– Почему? Близким же можно…

– Вот именно, что близким.

Он неожиданно протянул руку, провёл указательным пальцем по моей щеке и, собрав с неё каплю разбрызгавшегося из мешка сока, поднёс её к своим губам. Блаженно прикрывая глаза, он слизнул с пальца сок.

– Он разве не ядовитый? – спросила я испуганно.

Ролан отрицательно покачал головой. Я тоже сняла попавшую мне на нос красную каплю и попробовала на вкус. Он был сладким, немного терпким и очень напоминал вишнёвый.

Я с интересом взглянула на лежавший рядом с инквизитором мешок, куда он собирал чёрные ягоды, возможно, такие же вкусные, и потянулась к нему.

– У тебя что нет дамы сердца? – спросила я возмущённо.

– Почему же? Есть, – ответил он, продолжая держать мою руку.

Хотя перед моим побегом мы ни в чём не успели друг другу признаться и ничего не успели друг другу пообещать, он всё равно считал меня своей «дамой сердца».