Мой нелюбимый лорд

КАРАЮЩАЯ ДЛАНЬ

Я схожу с ума... Демоны всей Архарии, я схожу с ума! Не верю, что это происходит со мной... Не верю, не хочу верить... Помогите, кто-нибудь, помогите!..

Мои мысли путались. Где-то в своем сознании я слышала собственный голос, который говорил с кем-то, звал кого-то, умолял. Но в реальности... В реальности меня хватило только на то, чтобы беспрерывно визжать, срывая голос, надрывая связки.

Выгорни – отец и сын – принесли в свое убежище, в заброшенную старую часовню, молодую женщину – меня, – потому что у них была цель.

Продолжить род.

На затворках сознания я понимала, что желание это брало свой исток из тех времен, когда старик Пустой еще был человеком.

У него был сын. Наверное, у него было какое-то хозяйство, свой дом, своя земля, свое дело. И сын должен был принять от отца в наследство его дело, чтобы вложенный отцом труд не пропал зря. Сохранить. Преумножить. Род – это дерево, которое должно расти, подниматься вверх, разрастаться вширь. Оно должно плодоносить, чтобы потомки, поколение за поколением, могли собирать плоды.

Так было всегда, во все века, у всех людей.

Сын должен жениться, и жена должна родить ему детей, чтобы они сохранили нажитое отцом, дедом, прадедом, чтобы преумножали... Дерево рода должно расти.

Где-то глубоко, на самом дне сознания, я понимала – выгорни не осознают, что делают. Желание старика, такое простое и понятное, осталось в его памяти с тех пор, как он был человеком. Желанием сына было – почитать отца и выполнять его волю.

Они уже давно не знали, зачем им это нужно, ради чего. Не знали, что желание продолжить род, увидеть своих детей, увидеть детей своих детей у людей продиктовано... любовью. Они не знали любви. Они были пустыми.

Но даже если в них больше не было души, они продолжали жить, ведомые инстинктами и самыми сильными желаниями, которые остались в их памяти, как глубокий след в глинистой почве.

Я кричала, срывая голос, пока сын-выгорень тащил меня за ноги по полу часовни. Плакала навзрыд, когда он бросил меня на постель из сухой листвы.

Передо мной то и дело мелькало ничего не выражающее лицо старика, который стоял здесь же. В его мертвенных белых глазах не было ничего. Пустота. И тень, тянущаяся из его человеческого бытия...

«Сын должен продолжить род. Сын должен взять жену»...

Они не чувствовали моего страха. Не понимали, что такое страх – он давно уже был им неведом.

И от осознания этого мой страх становился в разы сильнее.