Настасья

И выкинуть всё из головы. Поняла?

Я поняла. Я поняла, что детство кончилось. И что теперь надо мной нет защиты рода, имени отца. Теперь я никто. Ах, нет. Теперь я для всех – Васьки-дурака жена…

Слёзы против воли полились из глаз.

– Отставить! Я что сказал? Перестань.

Он вышел, прикрыв дверь, даже не пустив плачущую бабушку. Что-то ей говорил спокойным тоном, я не уже не слушала. Он прав – бабулина жалость мне сейчас не нужна. Мне нужно успокоиться и решить, как жить дальше. Для начала узнать, как там мама. Со мной не случилось того, из-за чего замуж не возьмут, хотя люди и будут трепать языками, пальцем тыкать.

Вошёл другой лекарь, чистый и аккуратный, явно, не первый встречный, как вчера. Молча осмотрел лодыжку, пощупал колено, глянул на синяк на бедре, от чего я зарделась. Потрогал голову, осмотрел лицо.

– Н-да, красавица… но до свадьбы заживёт! – думал, что успокоил меня он.

"Какая теперь свадьба? Никто меня не возьмёт, кроме Васьки." Я запрещала себе думать о Ёмае.

Лекарь вышел, вернулся с холодным полотенцем на голову, какую-то пасту растёр в миске, наложил на лицо, потёртые места от жёсткого настила в доме Стата и бедро. На колено и лодыжку тугую повязку наложил. Микстуру от жара влил. У меня ещё и жар был?

– Как там мама? – я успела лишь спросить.

– Она жива, спи.

Я провалилась в сон, где снилось всякое. Страшное, холодное, горячее.

Я металась в бреду, сгорая от жара, бабулечки обтирали меня и ухаживали за мамой.

Я пришла в себя лишь на второй день, и сразу получила несколько ложек бульона.

Опухоль заметно спала, но вставать бабушки не разрешили.

– Я к маме хочу.

– Асенька, вот выздоровеешь и пойдёшь к маме, сейчас ей тоже пока лучше не вставать.

– А вы ей тогда хоть скажите, что я люблю её. И что ничего со мной Васька не успел сделать, задницу о печку опалил, а Стат меня в погреб скинул.

– Хорошо, милая, скажем, – в голосе бабушки сквозило облегчение.

Ещё через два дня я не понимала, почему мне нельзя к маме. Показательно смирилась, а ночью, медленно и тихо спустилась вниз, в мамину с отцом горницу. При мысли об отце горло сжалось, но я выдохнула и тихонько приоткрыла дверь. Мама спала тревожным сном, а её руки и ноги были привязаны к кровати. Что это?

– Мама, мам, – позвала я.

Она проснулась и молча смотрела на меня. При свете полной луны меня отчётливо было видно.