Тоска по грядущей тени

Каждый юбилей Александра Михайловича с уст Константина слетала обязательная фраза о невероятной благодарности судьбе за счастливый случай, когда давным-давно, когда Яушев даже представить себе не мог, что однажды дослужиться до чина икс (здесь приходилось быть аккуратным, поскольку на карьеру Костантину жаловаться не приходилось), сам Воронцов обратил внимание на молодого исполнительного губернского секретаря, недавно лишившегося мечты о военной службе. И никто не смог бы обвинить Яушева в неискренности: все слова, произносимые им из года в год, пусть и были покрыты слоем глазури клише, говорились от всего сердца и с горячим чувством, хотя порой со стороны могло порой казаться, что это лишь собрание пустых фраз, которым положено звучать каждый праздник.

Константин развязал шейный платок и повесил его на спинку стула. Еще не было одиннадцати, а уже мозг плавился от ужасающей жары и духоты.

— Согласитесь, странное решение — пытаться превратить в курорт место, куда еще недавно отправляли в ссылку, — проворчал Яушев, открывая еще одно окно.

Это действие не спасло, зато еще одно движение отодвинуло на несколько секунд необходимость делать выводы по «пентаграммам», которые притворялись важной информацией.

Воронцов коротко рассмеялся, даже в его серых глазах появились искорки.

— Восхитительное, — откликнулся он. — Полагаю, одно из лучших, которые МЫ могли принять. Пройдет время, и его обязательно оценят.

В кабинет без стука вошел секретарь Воронцова:

— Александр Михайлович, к вам Софья Николаевна Ильницкая.

— Просите, — разрешил канцлер, не делая попыток собрать диаграммы, графики и таблицы, словно их и не было в кабинете. — И ты, Костя, задержись-ка, думаю, тебе будет полезно.

Минуты через три дверь открылась и порог переступила девушка, держащая в руках несколько бумажных папок. Она была одета по столичной моде последних лет: крайний муж вдовой тетушки Константина (она сама настаивала именно на такой терминологии) назвал бы короткое, сантиметров на пятнадцать ниже колена, серое платье госпожи Ильницкой верхом бесстыдства и обязательно проводил бы ее одобрительным задумчивым взглядом.