Стережеи. Тропами Кривды и Правды

Но стоило половице под ногой Драгана скрипнуть, как десятки глаз впились в стережей стрелами. Вересея, заслышав неожиданное молчание, торопливо коснулась виска — повязка на месте. Переживать не о чем.

Холопка повела их вдоль столов, попутно собирая пустые плошки, усадила в любезно уготованное место — по левую руку Желана, после Мирогоста и тройки других бояр. Сидевшую напротив женщину Драган приметил сразу — причудливая красная кичка, на какие он успел насмотреться по пути в Гоствицу, пестрела среди русых и чернавых мужских голов.

Великая княгиня.

Она, усыпанная серебром и золотом от головы до пят, слегка склонила голову набок, словно едва сносила тяжесть одёжи. Тонкие ткани, что обрамляли лицо до самых бровей, придавали ей кротости и благородства. Но, вопреки ожиданиям, княгиня не поприветствовала гостей и даже не удостоила взглядом. Лишь поглядывала, чтоб две девочки, вестимо, княжны, ели и не баловались за столом.

И по светлым тонким косичкам девочек, болтающимися вслед за маленькими головами, Драган без труда разумел, что княгиня — лермянка.

Верно, отсюда и столь приметная молчаливость, ведь застать громко смеющуюся или рьяно спорящую дочь моря — то же самое, что застать её нагой. Лермянки славились тихой речью, точно глубокие воды, мягкой поступью, будто мелкие волны, и спокойным нравом, словно затишье в Яроморье.

Он редко встречал лермянок, но из тех, кого посчастливилось увидеть, — княгиня была не краше всех. И Драган бы позабыл про неё, если бы не заметил одно.

Муж и жена не то что не разговаривали, а даже на смотрели друг на друга.

Желан, не замечая княгини, неохотно кивал неугомонным боярам, а она не поднимала глаз от плошек.

Только дочери вносили в тот тихий уголок живости. Они изредка дёргали всех подряд, упрашивая передать по сладкому пирогу, и не без любопытства поглядывали на стережея, шепчась между собой. Но стоило им встретиться взглядами, как княжны пугливо отворачивались, пряча лица за родичами.

Хоть и не сразу, но приметил Драган и то, что бояре и гридни, делившие с ним стол, искоса глазели, а на лицах читалось всего одно слово.

«Чужак».

Оно, как и «опала», шло за стережеем по пятам, куда бы ни подался. Но нигде прежде он не ощущал это так остро. Радость предстоящей вечере с дребезгом разбилась об угрюмые лица.

— Чего ты, ни жив ни мёртв? — шепнула Вересея, толкнув локтём.

— Я чую себя чужим с того дня, как мы покинули Стославь.

— Так ты и есть чужой, — Вересея непонимающе пожала плечами, прикусив моченого яблока.