Акварель живыми цветами

Она просто хотела, чтобы он говорил, разговаривал с ней. О ней. О себе. О них.

И она уже рисовала. Быстрыми нервными движениями. Она рисовала его.

Инга рисовала своего собеседника таким, каким она видела его сейчас и вчера во время этого чудесного танца. В полете танца и танце полета , так, как она чувствовала, прижавшись к его груди.

– А Браги? Он тоже?

Образ под ее рукой становился все четче, она уже знала, каким он будет, и что она хотела найти в нем. Черты мужчины в наброске обретали свою силу, и девушка понимала, ощущала, что именно этого она хотела, к этому стремилась.

Пускай говорит. В его голосе она ощущала тот полет, мурашки по телу, ощущение настоящего.

– Это так важно? Инга, разве все это важно?

– Но ведь это легенда.

Конечно, не важно. Не важно. Только то, что она сейчас творит важно. Сердце колотится, и карандаш кажется лишним. Она закончила рисунок. Это только эскиз, набросок, но сейчас он отражал то, что происходило с ней, и не может быть, чтобы он остался равнодушным.

Кажется, нет.

Бенедикт встал у нее за спиной. Инга затаила дыхание. Он должен понять . Прикосновение заставило вздрогнуть. Какая теплая у него рука и нежная.

– Да. Невероятный талант.

Она прислонилась спиной к его груди. Пускай говорит что хочет, но не молчит. И руки, как ей хочется, чтобы эти руки сжимали сильнее и сильнее. Она закрыла глаза. Ничего страшного, она все равно видит его, видит такого, каким он должен быть. Каким он будет.

А сейчас просто вздох и его руки.

День пятый.

Яркий и еще ярче.

Она уже знала этот заледеневший сад, гуляла по нему. По его дорожкам. Помнила припорошенные снегом деревья, все словно из голубого или белого льда. Странная красота. Но сейчас все было иначе. Она чувствовала себя по-другому. Внутренний жар бежал по сосудам, рвался наружу, заставлял светиться руки изнутри. Необыкновенное пламя пылало под кожей, и это пламя стремилось наружу, к этим заиндевевшем, замершим без движения ветвям, к деревьям, застывшим в безмолвии, к охваченному стужей саду.

Стужей, которая когда-то прошла здесь в своих черных одеждах, решив, что воцарилась в этом месте навечно .

И это пламя, которое клокотало внутри, заставляло белизну отступать, исчезать, теряться. Белый цвет уже не царил вокруг нее, везде виднелись черные ветви, словно в необычном прыжке стряхнувшие с себя ледяной панцирь, пятна черной освобожденной земли под ногами раскрывались, и над ними поднимались струйки пара, укрывающие землю от ее огня.