Куда летит сердце. Перо сокола

— Ну, буде, — промолвил Иверей. — Время уж позднее, расходиться пора. Хоробрит, тебе есть, что молвить? Может, потешишь нас байкой.

Начальник стражи гулко выдохнул, погудел рассерженным шмелём, позвенел кольчугою и с такой силой хлопнул по коленям, что ему с подоконника испуганно откликнулись: «Так, как, как!?».

— Ну что я могу по поводу байки сказать вам, царь-батюшка. В стольном граде вашего царства, на позднем утре, во дворе Жегулы-кузнеца приключилась оказия. Заместо изуроченного сокола, принесённого Урманом-охотником из леса на излечение старшо́й дочери уже упомянутого мною кузнеца, на глазах собравшегося посреди белого дня честного, но бездельного народа, предстал мо́лодец.

Что характерно, собравшаяся толпа к оборотившемуся мо́лодцу выказала захватнические стремления. Пришедши в себя, упомянутый мною мо́лодец назвался Финистом, предположительно из рода Ясных соколов. Стоит отметить, что семья Жегулы-кузнеца добрососедских чувств к несостоявшемуся болящему не проявила. Особенно отличился Оберуч, младшой сынок уже упомянутого мною кузнеца. Это выразилось в подбитом правом глазе Финиста, предположительно из рода Ясных соколов, и сбитых костяшках на левой руке кузнецова сынка.

— Непорядок, — сквозь смех проговорил Иверей. — Оберуч наряд большой получил, ему Иван-царевич убор свадебный для невесты заказал. Руки для ювелира основная ценность, как он тонкую работу выполнять будет?..

— Так, так, так — согласились со словами царя на подоконнике.

— Так Олисава-травница подлечила, разве ж она сына не обиходит.

— А из-за чего Финисту добрососедских чувств пожалели?

— Я сама тебе о том поведаю, царь-батюшка, — промолвила вошедшая в зал царица Велесава. — Дядька Хоробрит хоть и ладно рассказывает, да только я поболе его знаю. Здравы будьте, добрые люди!

Царица поприветствовала заседавших советников, с мягкой улыбкой кивнула в ответ на их поклоны и сердечные заверения. И обратилась к мужу:

— Друг мой, неужто вы допоздна сидеть вздумали?

— Нет, отрада моя, вот как раз все и расходятся, — взмахнул рукой в прогоняющем жесте Иверей.

— Так, так, так, — радостно подтвердил селезень, переваливаясь в хвосте вереницы уходящих.

— Как день твой прошёл, царь-батюшка? — участливо спросила Велесава.

— Хорошо, душа моя, занимательно. К Павше заглянул, у него что-то белки плохо стали орешки золотые лущить. Всё рядили да гадали, что делать с этим будем.

— Ты, верно, умаялся, друг сердечный, день знойный выдался, а ты и не кушаешь толком по жаре такой.