Куда летит сердце. Перо сокола

У него и жил, пока Искорка не позвала. А уж и не чаял, что голос её услышу. По дороге с ветрами помирился. Без них точно не добрался бы. Почитай, через всё царство за ночь и долетел. У охотника на сеновале потом отсыпался, хорошо, что Охлопок не прогнал.

— Это когда такое было-то? — удивилась Арыся.

— Второго дня, ближе к вечеру.

— Посидки тогда были. Раду выплакивали, а Искорка подголашницей[1] была. Она же с того вечера не пела, — пояснила помрачневшему молодцу Арыся. — Держалась, слёз не лила, но и не пела.

Уж как Олисава её упрашивала горе в себе не держать... Но ни слезинки, ни ноточки. Молчала соловушка. Есеня рассказывала, что и на обряде она долго держалась.

— Хорошо, что всё же не удержалась, — срывающимся голосом произнёс Финист.

— Да, хорошо.

Какурка шмыгнула носом и скрылась под печку, откуда вскоре донёсся тихий плачь.

— А тебе старый пройдоха что рассказывал, или, по своему обыкновению, голову дурил? — спросила Арыся.

— Дядька Керебет? В первый же вечер. Он дюже злой был на Ягишен, вот и высказал мне всё, что знал.

— Ягишен? А они тут причём? — удивилась зелейница.

— Марья эта — правнучка какой-то Саввишны.

— Саннишны, — поправила Арыся.

— А мне без разницы. Мать её сны вещие видела и дочку свою дурному научила, — голос Финиста звенел от злости. — Да только о главном не поведала, что вещунья не может свою судьбу во сне увидать, только чужую.

— Не кричи, не глухая, — осекла молодца Ыся.

— Прости. Просто зол я до сих пор. И на девчонку эту, что надумала из меня своего суженого сделать, и на дядьку Керебета с его чудесами.

Он меня в перо превратил и отцу Марьи отдал. Вот на кой ляд? — вновь не удержался Финист. — Одно утешает, что Искорку всё же встретил. А когда простит она меня, то, может, и перестану о них дурными словами думать.

— Значит это бабка внучке в утешение тебя ворожила?

— Нет, Марья это, и у себя дома, и здесь. Никто ей не помогал. Дядька сказывал, что мне повезло. Сила у неё проснулось, а умений не достало.

— Но я не почуяла ничего.

Не веяло от неё чародейскими силами.

— Тётки травой поили, чтобы бед не натворила.

— Тогда не могла Марья заставить тебя думать, будто она Искорка...

Арыся замолчала, ошеломленная нахлынувшими воспоминаниями. Как же она могла забыть. Хотя обо всём, что было с той женщиной связано, она стремилась не вспоминать. Когда зелейница заговорила, её голос звучал глухо и с какой-то безнадёжностью:

— У Марьи на груди подвеска была, зеркальная такая.