Шальная магия. Здесь

После отъезда Матвеевны Тефик ещё долго останавливался у её двери и оглядывался на Любу, будто спрашивал: ну что, заглянем в гости? Может там, под скатертью, кто-то шуршит загадочный? Не пора ли снять усами путину в самых дальних и таинственных углах этой комнаты?

Но не видя отклика, пес семенил дальше, к своей двери. А потом и вовсе будто забыл, что когда-то любил бывать в этой комнате.

Любе становилось от этого немного грустно, и она спешила взять в руки спицы, отрешиться от грусти и снова творить свою «шальную» магию.

Глава 4. Там

Вопрос с танцевальным наставником решился простым, хотя и не самым изящным способом.

Простым, потому что совершенно неважно кто тебя будет учить танцевать - все бальные танцы давно известны, и ничего нового в них нет и уже лет сто не менялось. Да и учитель танцев - это же не платье, по крою и отделке которого можно понять, дорогая портниха его шила или захудалая. Сложность была в другом: чтобы хватило времени довести движения танцора до изящной непринуждённости, да нашелся бы кто-то, с кем танцевать в паре.

А то ведь иначе очень трудно. Девица, если за мужчину танцует у учителя, так и на балу будет вести в паре, а это вряд ли кому понравится. И потому найти партнёра для танцев - проблема.

Неизящным же способ был потому, что у Альбины снова сжалось сердце от матушкиной простоты. Она не успела ни слова сказать, ни пальцем шевельнуть, чтобы остановить, как Фёкла Фроловна, горестно сложив брови, взяла и поделилась своей печалью и сразу со всеми:

- И всем-то мадам Ромашканд хороша, - промолвила она, активно пережевывая горячую еду.

– И умница, и в положение наше вошла – взяла Алечку к себе. - Альбина двинула бровью и закусила губу, уперев взгляд в свою тарелку. - Спасибо вам, драгоценная наша, - и благодарно кивнула хозяйке пансиона. – И вам, господа!

Это уже матери Риммы и усатому господину.

Альбина только что за голову не взялась. Сколько уже с матушкой беседовала, объясняла, уговаривала – не открывай душу перед чужими, не показывай свои больные места! И та кивала каждый раз, соглашалась, глаза её делались испуганными, по-детски обиженными, говорила виновато: «Ну конечно, доченька, ну что ж я, не понимаю, что ли? Не буду, не буду!» И каждый раз, когда было ей, как сегодня, трудно, рассказывала о своих трудностях всем, кому только могла.

Альбина подавила и злость, и раздражение - глупо обижаться на того, кто не в силах себя изменить. Знала же за матерью такую слабость, нужно было это как-то предотвратить.