Три мести Киоре

Впрочем, солнце село, и первые звезды зажглись в темнеющем небе, а открытое пространство освещали лампы, укрепленные на длинных стержнях. И опять — растения, цветы, скульптура, и посреди этого, на самом краю террасы — кресло-качалка, в котором, укутанная в плед, покоилась княжна. Поседевшие волосы собраны в пучок, но ветер вытащил пару прядей и бросил их на щеку с дряблой кожей. Чувственные в молодости губы оказались чопорно поджаты, что бывает у людей твердых, не терпящих пререканий. И только глаз, невероятных, чуть раскосых карих глаз он не мог разглядеть.

— Оставь нас, Ми, — и служанка с поклоном удалилась, растворившись где-то за живой стеной.

Княжна Шенья Торвит повернула голову, и свет выделил половину лица с теми самыми глазами, которые он так жаждал увидеть. Ее глаза остались такими же яркими, и их ничуть не портила ни сеточка морщин, ни выражение бесконечной тоски и усталости. Княжна разглядывала гостя так же жадно, как и он ее, хоть и умело скрывая этот интерес за маской скуки.

— Здравствуй, Эши, — кардинал улыбнулся, пододвигая второе плетеное кресло, опустился в него: невероятно удобное, он бы от такого тоже не отказался.

— Годы оказались милостивы к тебе, — металлический голос, лишенный радостных ноток, резал сильнее ножа.

— И слишком жестоки к тебе…

— Итак, — она подняла руку, — что привело самого кардинала в дом больной южной княжны, да еще в таком виде?

— Оставь. Мы с тобой знаем, чего стоил этот титул.

Он взглянул на женщину, чуть наклонив голову, а она отвернулась к пейзажу, как будто ее совсем не волновало прошлое.

— Корона даже не подумала достойно оплатить мой труд. Опять пришлось самой, самой, — едко заметила она, и рот исказила гримаса, отвратительно смотревшаяся на когда-то обворожительном лице.

— Зато корона не казнила тебя за все твои выходки, а могла не раз. Достойная плата, на мой взгляд.

— Довольно! Ты проделал этот путь явно не для того, чтобы тряхнуть замшелыми обидами!

Кардинал едва дернул уголками губ, но скрыл улыбку: это уже больше походило на знаменитую Кровавую.

— Тебя считают больной. Зачем ты разыгрываешь слабоумие, ведь рассудок твой ясен?

— Ты никогда не мог говорить о деле без кучи лишних вопросов. Я всего лишь жажду покоя.