Три мести Киоре

— Пока ты не расскажешь всю свою историю, я бессилен, — тихо произнес он, легко касаясь ее щеки и приподнимая голову за подбородок.

Пламя дрогнуло с треском, и снова разгорелось ровно-ровно. У Нииры сбилось дыхание, а первосвященник заглядывал в ее глаза, в самую душу, как будто искренне желал забрать ее тяготы себе.

— О… Понимаю, — высвободившись, девушка отступила, сгорбившись и мигом потеряв всю решительность. — Но мне так трудно говорить... Мой грех… Очень деликатного свойства, — закушенная чуть не до крови губа и робкий, короткий взгляд глаза в глаза.

— Простите, лао, но мне трудно решиться на рассказ сейчас!

— Что мешает тебе, дитя? Эти ли каменные стены? Моя ли молодость? О твоей исповеди не узнает никто, а душа очистится. Чего ты боишься? Стыда? Напрасно, ведь сомнениями ты мучишь себя много больше.

Ниира слушала внимательно мягкий и сладкий, как мед, голос, погружалась в него.

— Не знаю, лао, — пробормотала она, — наверное, вы правы: сомнениями я только делаю хуже себе. Но, может быть, это мое наказание за грех — утопать в омуте сомнений?

— Кто внушил тебе эти ужасные мысли?

Ниира сделала несколько шагов вдоль стола, невольно оказавшись ближе к первосвященнику.

От него едва уловимо пахло чем-то горьким; она повела плечами, как от холода.

— Это мои мысли, лао, их никто не внушал. Иногда мне кажется, что даже кардинал не сможет отпустить моего греха — так он страшен!

Она обхватила себя за плечи и затряслась от ужаса.

— Кардинал всемилостив, но есть грехи, которые он легко не простит, — честно ответил первосвященник.

— Не боишься, дитя, провести остаток жизни в монастыре, среди молитв и лишений? — он подкрался к ней, как змея к спящему путнику, и слова всё сильнее обволакивали сознание.

— Иногда это мне кажется единственно правильным решением! — ответила Ниира и повернулась лицом к первосвященнику. — Но… — она снова закусила губу. — За какие грехи кардинал наказывает наиболее строго?

— За убийства, за аборты, за прелюбодеяния, — баронета вздрогнула, и он невольно замолчал, заинтересованный реакцией.

— Обычно за них заточают в кельи тех, кто раскаивается и желает искупления. Не всегда, но часто, если быть честным. Неужели ты избавила себя от плода?..

Ниира подняла лицо, полное страданий:

— Нет, лао, мой грех много хуже этих. Я люблю брата, и это взаимно.

Мгновение тишины, дрогнувшее пламя свечи, исказившее мужское лицо. Первосвященник снова смотрел ласково, а не жадно, с каким-то томлением.

— Я вижу, ты решилась…

— Да, лао.