Три мести Киоре

Последние два года я наблюдала за тобой. Ты действуешь правильно, но слишком горячо. Несчастный мой котенок, бойся не умереть, не отомстив, а стать рабой короны, отомстив.

Девушка кивнула, соглашаясь с наставницей. А та, как будто забывшись, говорила чуть хриплым, но всё еще властным голосом:

— Котенок, ты стремишься к мести, готова отдать жизнь, и мне этого не понять. Я мстила и убивала, но никогда не клала на этот алтарь свою жизнь. Только твоя жизнь, какой бы она ни была, принадлежит тебе от рождения и до смерти.

Всё остальное — шелуха. Умей обуздать свои страсти, котенок, ведь жизнь одна, что бы нам ни толковали о перерождениях.

Эши была старухой, чуть сумасшедшей в силу возраста, иногда память ей отказывала, и она превращалась в одну из своих бесчисленных масок. Тогда слугам приходилось подавать ей снотворное либо приглашать врача. Но Эши любила откровенные беседы, в которые будто вкладывала всю свою мудрость, весь свой опыт, словно в этот момент говорила она, настоящая, потерявшаяся среди лжи и вымысла, в которые превратилась ее жизнь.

И покидать ее Киоре до боли не хотелось, но старуха была права: на алтарь мести девушка положила жизнь.

Не сразу она услышала свое имя, а, когда отозвалась, облегченно вздохнул обмахивавший ее газетой Эртор.

— Прости, кажется, я задремала, — беззаботно рассмеялась она. — Всю ночь провела в дороге, не выспалась страшно!

И бросила взгляд на кардинала. Она пыталась узнать, зачем Эши его перстень, но наставница молчала.

Киоре пыталась это выяснить у слуг, в записках и бумагах, разбросанных по дому — безуспешно. Украшение кардинала выглядело внушительно, но не более того. К тому же наставнице такие безделушки не нравились. Так зачем?.. Киоре попрощалась с Эртором, отговорившись делами, даже отказалась от экипажа.

Ее, уставшую и злую, ждали карты с бароном. Они решили проехаться по злачным местам столицы и везде немного выиграть. От злобы немного превратилось в много, а Кеэрел с обожанием смотрел на свою спасительницу.

И как-то получилось, что вечер закончился у барона дома.

— Кеэрел, твоя развалюха? — спросила она, силясь в темноте разглядеть скрипевшее и покосившееся здание: а вдруг рухнет?

— Моя, — уязвлено ответил тот, когда гостья всё же вошла.

Внутри некий порядок поддерживался лишь на кухне, и там, возле очага, стояли мягкие кресла, в которых хозяин и коротал ночи, опасаясь ходить по этажам ветхого здания, начавшего рушиться еще при его отце.