Последний из рода Тсурэ

Только звериная тоска, заново вспыхнувшая ненависть к самому себе и бесконечное сожаление о содеянном. Данэл знал, почему это сделал, он спасал Наятэ от той угрозы, какую представлял для нее, но это служило слабым утешением, когда перед глазами застыл ее образ со взглядом, исполненным нечеловеческой боли, причиной которой был он сам.

В тот день Данэл так и не вернулся в особняк, не в силах справиться с последствиями жесточайшего эмоционального отката. Но следующим утром никто, взглянув на него, не заметил бы и намека на пережитое.

От вопросов и осуждений родни Данэл просто отмахнулся, напомнив, кто здесь глава, и что он не обязан перед кем-либо отчитываться. И как ни в чем не бывало, вернулся к своим обязанностям, легко справляясь со всеми делами. Нет, никто бы не заподозрил, что с ним что-то не в порядке.

Но в порядке не было ничего. Сердце болело, душа и тело стремились к едва обретенной и навеки потерянной возлюбленной, и только разум удерживал Данэла от опрометчивого шага. Разум и железная воля. Он знал, что поступил правильно, сделал, как лучше – и все же оказался не готов к подобным последствиям. Ведь Наятэ не исчезла из его жизни в одночасье – они по-прежнему сокурсники, и юноша даже не представлял, как сможет находиться рядом – и не сметь приблизиться.

Его опасения оказались напрасны. На занятиях Наятэ не появилась. И никто не знал, что с ней, а если и знали – расспрашивать Данэл не решился. Он не смел выдавать свой интерес к Наятэ, и единственное, что не позволило ему впасть в панику – охрана, приставленная к дому Риббик. Случись что с одной из его обитательниц, Данэлу непременно бы доложили. И, как бы ни беспокоился о Наятэ юноша, в определенной мере он был рад отсрочке.

Выигрыш свой он забрал у парочки сокурсников с таким мрачным видом, что выспрашивать подробности они не посмели.

- Я счел, что участие в подобных спорах – крайне унизительно. Так что не вздумайте распространяться о моем позоре.

Даже такие олухи способны понять подобные причины для молчания. И устрашиться гнева высшего аристократа, если тот сочтет, что где-то всплыла информация о подобном «позоре».