Русалка для слуги Кощея

Впрочем, как и большинство рожденных в Змейгороде русалок и ящеров молодого поколения, она после обряда посвящения, пройденного на отцовском заветном озере, не покидала Среднего мира. Удастся ли туда вернуться вновь?

«Почему не удастся? Сейчас откроем еще один ход и пойдем на посадку», – деловито пояснил Коркуд.

Братья на его слова не отреагировали, не имея сил не только на вопросы, но и на выражение благодарности. Велибор, который во время противостояния выложился больше них всех, вообще не мог разомкнуть веки, хотя Даждьроса чувствовала, что он все еще жив.

Огненный смерч, продолжавший лететь за ними следом, частично отдал силу верхним небесам, частично успокоился, охлажденный первозданной тьмой междумирья и теперь, словно укрощенный умелым наездником норовистый конь, покорился Коркуду. И все же приземление выбило из Даждьросы дух.

Когда же русалка снова сумела разлепить отяжелевшие веки, ее взору предстало пышное и даже немного вычурное убранство светлых покоев, за окнами которых простирался, поражая своей пышностью ухоженный сад.

Изукрашенные ажурной резьбой высокие своды подпирали изящные тройные колонны. Сложенные из камня, задрапированные дорогими тканями стены покрывали сложные орнаменты, куда резец искусного мастера включил обереги огня и фрагменты древних преданий. Возле изголовья кровати на низком столике стоял серебряный кувшин, наполненный сладким шербетом, а подле него на огромном блюде лежали диковинные фрукты.

Впрочем, ни роскошь покоев, ни приятная мягкость застланной шелком постели, ни убаюкивающее журчание фонтана или ручья, ни пьянящие ароматы незнакомых растений и пряностей сейчас не занимали Даждьросу.

Возле ящера суетились лекари и слуги, и такие же усердные, расторопные служители хлопотали над ней и возле ложа Горыныча. Судя по ощущениям они на этот раз все трое полностью выложились в противостоянии, поскольку она опять е только не чувствовала в себе магию, но и не ощущала даже след ледяного копья.

Хотя ящер не получил ран, ледяной щит, который он подпитывал только собственной кровью, мог вытянуть из него если не душу, то жизнь. Перепачканное в крови и черной слизи, вытекавшей из открывшегося шрама лицо, приобрело не просто восковой, но какой-то оловянно-свинцовый оттенок, выглядевший особенно пугающе в сочетании с разметавшимися по подушке черными волосами.