Не горюй о сердце — я скую другое

Она несмело поглядела на нее, ожидая дозволения, и после кивка Марьи зачастила: — Княжич так яростно говорит о нас, проповедует! Мне кажется, это ему не приписывают. Вы сами видели… Но разве он смог бы так чернить нечисть, если бы знал, что его ближайший друг сам из нашего племени?

Княжич Иван сам блуждал в темноте, и это открытие заставило Марью почувствовать какое-то странное удовлетворение. Движениями его определенно управляли священники во главе с духовником и, возможно, старый князь. Уж он должен знать о Василии, о волчонке, которого спас, забрал вместе с изрядными черниговскими землями… Но князь болен, скоро отойдет к праотцам.

А ежели нет?..

— Нам нужно поговорить с Василием, — решила Марья.

Ворон остался еще немного, рассказывая ей новости: народ боялся и даже бунтовал, но с помощью старого жреца, деда Врановича, удавалось их увещевать и сдерживать. Татарам не доверял никто, видно, потому что они молились своим множественным богам, и это порождало в слугах Чернобога некое подозрение. Марья тоже на них не полагалась бы.

Твердо держалась дружина с ягинишнами: они воевали, сдерживали китежские войска, и ни на что более не оставалось ни сил, ни времени.

— Я могу отвлечь Василия завтра на утрене. Молиться будут, Успение их Богородицы, Матери, — вспомнила Любава. — Народу соберется перед храмом… Видимо-невидимо! Он уж наверняка не зайдет, никогда не заходит, я проследила! — оживленно выговорила она, блестя дикими глазами. Марья не просила ее об этом, опасаясь, как бы умелый воин не заметил, но она сама отважно преследовала его.

— Отвлеку его, скажу, что княжич Иван его видеть желает.

— А если он узнает? — встревожилась Марья. — Мы как-то мало это продумали! Думаешь, поверит? А вдруг поймет, что ты не из здешних служанок, а какая-то пришлая… Да и странно это — звать через девушку, а не какого-нибудь посыльного мальчишку.

— Такие люди, как он, мало смотрят на слуг, — пояснила Любава важно. — Если схватит, скажу, что с другим воином его перепутала. Главное — чтобы он поверил, что княжич послал.

Они тут не говорят о войне, — сказала она, что заметила. — Словно другой мир. У нас постоянно гудят, тревожатся, рассуждают о трудной зиме. А если я скажу что-нибудь о войне, он пойдет, обманется.

Ей не хотелось так подставляться, рисковать жизнью Любавы… Если что, как-нибудь ее отговорят, отдадут под шумок в жены княжичу и заставят замолчать навсегда, вовек оставаясь в его тени, а вот ведьму отправят на костер, как некогда — родителей Василия.