Не горюй о сердце — я скую другое

Студеная вода словно растеклась по венам облегчающей прохладой, прекратив неясную лихорадку, и Кощей смог рассмотреть склонившегося над ним китежского дружинника.

Марья была где-то рядом, он знал это, чувствовал, но ее неусыпно стерегли, и нечего было надеяться, чтобы свидеться с ней. Поодаль устроилась десятка его охранников, грохотала смехом, а с ними сидел Белобогов чародей. Его сила, чем дальше караван отдалялся от Лихолесья, становилась все больше, жалила сильнее. Кощей видел ликование в глазах богобоязненного с виду старика с длинной бородой, когда на нем открывались раны от его заклятий.

От дружинника с незнакомым, исполосованным звериными когтями лицом, склонившегося к нему, покуда остальные были заняты беспечным разговором, пахло лесом, мхом, звериной, волчьей шкурой. Знакомый янтарный блеск мелькнул в темноте ночи — заплясали ли искры костра в темных враждебных глазах?.. Но Кощей улыбнулся, насколько мог, истерзанными губами.

— Рад тебя видеть, мой друг, — прохрипел он.

И совсем тихо добавил: — Вольга, дурень, сам же сказал, что не полезешь в китежский стан… Берегись, меня и так казнят, а ты тоже не спасешься…

— Мертвая вода, — вместо ответа произнес побратим, избегая прямого взгляда. — Иначе погибнешь. Они не знают меры, будут мучить тебя, потому что ты не хочешь ответить. Даже лесные звери достойнее их…

— Эта твоя вода — она же, наконец, погубит во мне человека? — подумав, спросил Кощей.

— Зато будешь жив, — огрызнулся Вольга; его это тоже мучило.

— Мне пора. Я смог им взгляд отвести, но у нас мало времени.

Мог бы укорить Кощея, переоценившего свою силу, отчасти наивно надеявшегося, что враг не будет жесток, прикрываясь добродетелью и всепрощением своего бога, хотя бы по пути к его злейшему врагу. Внутренне Кощей не винил их; он и сам пытал бы попавшего в его руки китежского княжича и не подарил бы ему желанную смерть, пока тот не сорвал бы голос, моля о пощаде, и Вольга тоже наслаждался бы их страданием, кусая и рвя… Сладкие мысли об отмщении позволили ему отвлечься от своей боли, от язв, нанесенных ему живой водой.

Питье Вольги, которое он, чудом прокравшись, принес ему, ненадолго заставило Кощея, вытерпевшего много за седьмицу пути, поверить, что он сможет добраться до Китежа в здравом рассудке.

— Больно, — прошипел он, стеная, стискивая зубы, слыша скрип, будто бы раздававшийся изнутри черепа. — И кошмары — еще сильнее, чем прежде.