Не горюй о сердце — я скую другое

Княжич Иван собирал вокруг себя сильных сверстников, подросших сынов соратников отца Марьи, которые когда-то обсуждали сложные взрослые дела в его залах… Теперь эти вчерашние мальчишки творили историю, и у Марьи появилось странное предчувствие: ее отец пытался заполучить власть, выгодно выдав ее замуж, но разве его время не проходило?

— Держитесь, моя королевна, — тихо-тихо прошептала Любава, легко касаясь ее руки.

Обыкновенно она не отваживалась касаться Марьи без надобности, но сейчас они обе были одинаково испуганы, нуждались друг в друге.

И хотя это было малодушно, Марья порадовалась, что Любаву отправили с ней.

Она оглянулась на Лихолесье украдкой, но постаралась нарисовать на своем лице ужас, присущий наконец-то вырвавшейся из темницы девушке. Лес молчал. Марья не так близко знала таившегося там Хозяина, но надеялась, что он пожелает им удачи и благословит в путь. Однако так ничего и не почувствовала.

7. Колокольный звон

Тьма собиралась под веками и затапливала все мысли. Память глухо падала куда-то в глубину лет, и Кощей понять не мог, где он, в телеге, части дикого и непривычного свадебного каравана, текущего по проторенным свободным дорогам к сиянию Китеж-града, или на окраине степи, в шумном стойбище, среди таких же изможденных рабов.

Он терялся, глядя сквозь своих тюремщиков, не различая их — окладистые бороды или узкие прищуры монгольских змеиных глаз?

Он видел урывками костер, слышал ржание лошадей, то тихое и смирное, то заливистое, почти боевое. Разговоры на лающем языке, ему не понятном, перешептывания других рабов, стон мальчишки с сорванной спиной — его заставили таскать тяжелые мешки с данью… Рыжие отблески плясали перед помутневшим взглядом, как болотные огни, норовящие увести в самую глубокую топь.

Пахло жидкой похлебкой, что им выдавали единожды в день. А руки его, скованные, стиснутые кандалами, страшно ныли и болели, и лицо тоже, будто кто-то ожесточенно бил его, хлестал, но он не помнил ни того, кто колотил его, ни за что. Не помнил даже своего имени.

Кто-то тронул его за плечо, отозвавшееся ноющей болью. Склонилась тяжелая тень, кряжистая, широкая, как приземистый дуб. К губам ткнулся мех, в горло полилась холодная, ледяная вода, которой он едва не захлебнулся.

— Пей, — рыкнул воин, зажимая ему рот. — Иначе совсем худо будет.

— Марья, — глотнув, просипел он, нашарив единственное имя, которое сияло в памяти. Он позвал ее снова, но она не откликнулась, разлученная с ним, оторванная от него.