Не горюй о сердце — я скую другое

Она втоптала нас в пепел, с ней не тягаться даже чародею вроде тебя — уж не обессудь… Зазря сгинешь, а граница их останется стоять. Мы оба это знаем.

— А я — отражение, отражение на воде — только я и смогу туда прорваться, — озлясь, рявкнул Кощей. И добавил: — Он хочет забрать Марью. Когда я узнал, думаешь, каково мне было?

— О, вот в чем дело… Право слово, чего ты так вцепился… Неужто сложно было, как в старые времена, украсть царь-девицу и… Здрав буди, королевна, мир вашему дому!

Оглянувшись, Кощей с изумлением увидел жену — простоволосую, в исподнем, но кутающуюся в большой расписной платок, который он привез ей из очередного странствия…

— Марья… — растерянно позвал он.

Она не злилась на Вольгу — и вовсе не умела на него сердиться, пропуская большую часть его слов мимо ушей, — но к Кощею шагнула сердито. Запыхалась, от ярости, озарившей ее лицо особо, прекрасно, не могла выдавить ни слова. Волосы развевались от поднявшегося ветерка, в лунном серебряном свете лицо Марьи казалось бледным, как у голодной упырицы.

— Если будет война, мы вместе поведем нечисть на сечу, — проговорила Марья, сверкая глазами, — и никто не посмеет забрать меня и насильно венчать у Белобогова алтаря, не будь я Марена. Я убью китежского князя.

Где-то вдалеке гаркнул ворон. Или это из Кощеева пережатого горла вырвался короткий смешок.

2. Деревянный крестик

Проснувшись, Марья с трудом могла вспомнить прошедший день. Что-то тревожило ее, да и утром она не нашла в постели Кощея; Марья слепо скользнула рукой рядом с собой, но не ощутила даже остывающего тепла… Едва ли он ушел давно: Марья смутно припоминала его руку, коснувшуюся плеча, и брезжащую за окном зорьку… Нет, ее волновало иное: рука Кощея не была живой.

Марья встала чуть раньше, чем в опочивальню просочилась Любава. Она, как и обычно, притащила громоздкий таз и кувшин с водой — это был старый ритуал, который ведьма исполняла гордо. Марья давно не боялась ее когтей, едва касавшихся кожи, доверчиво прикрывала глаза, ныряя не в ледяную трезвящую воду — в свои бестолковые, смятенные мысли… Утро прошло молчаливо, и Любава была на диво тиха, хотя в другие дни стрекотала, точно сорока в лесу.

— Ты помнишь прошлую войну с Китеж-градом? — спросила Марья, вертясь у зерцала, пока Любава проходилась можжевеловым гребнем по ее волосам и нашептывала свои вечные присказки.