Исцелённая любовью, или Сказание о королеве Лайле и бедном рыцаре

Никогда не задумывалась об этом с такой точки зрения. Звучит вполне разумно, хотя и нелестно для нашего отца.

— Я слышала, что мама пошла на мезальянс из-за страстной и искренней любви, — говорю я.

В улыбке Эви проглядывает снисходительность многоопытной старшей сестры.

— Сама я этого не помню, но и мне говорили, что мама очень любила отца. А он хранил по ней траур десять лет, так что, уверена, тоже любил её. Но до того как полюбить его, она отказала всем родовитым и влиятельным женихам, взяла в мужья настоящего воина.

Я смеюсь, закрывая рот ладонью. Наивность Эви поражает. Мне так смешно, что слёзы выступают на глазах.

— Так ты считаешь, он не влюбится в тебя? — спрашивает она, нахмурив брови.

Качаю головой.

— Ну и кто из нас наивная глупышка, верящая в сказки?

Эви жарко возражает. Но я больше её не слушаю.

— Какая между нами может быть любовь? Он не получит в постели со мной ничего.

Эви пытается что-то пискнуть, но я лишь машу рукой. Отчаянный румянец расцветает на щеках — я чувствую стыдный жар и то, как слезятся глаза.

— Я не так наивна, как ты думаешь. О некоторых вещах, уверена, знаю больше тебя.

Эви приподнимает брови, и я уточняю:

— В нашей библиотеке есть разные книги, я читала о таких вещах, которые тебе и не снились. Так вот, если ты думаешь, что я позволю пользоваться моим телом, не ощущая при этом ничего, кроме унижения, то это не тот подвиг, на который я готова пойти ради короны.

Кресло жутко скрипит подо мной, когда я бестолково дёргаюсь на нём. Меня мутит, но я всё же продолжаю разговор:

— Он должен понимать, что то, что нас свяжет, не брак, а лишь его название. Так с чего ему стремиться связать свой путь с калекой? Ты хотя бы представляешь, что о нём станут говорить? Если он человек чести, разве его не будут унижать всеобщие догадки, что всё это он затеял ради власти, денег, положения при дворе?

Я буквально вижу, как перед костром кругом сидят воины и неизвестный мне мужчина — очень красивый по описанию Эви — оправдывается и краснеет перед общим судом.

— О боги, Лайла, ты слышишь себя?

— Что? — отвечаю резко, всё ещё находясь во власти того, что видит моё сердце.

— Ты заботишься об интересах и хранишь честь человека, которого в глаза не видела.