Императорский отбор, или Корона любой ценой

Дорогу спрашивал, — отмахнулась и упорхнула, чтобы не напороться на новую кучу вопросов.

Первым делом добежала до целительской лавки и набрала маме лекарств, а уже потом закупила еды на месяц вперед. Примчалась домой и уже на пороге меня повело от слабости. Едва удержалась на ногах, но мешок не уронила. Собралась с последними силами и напекла пирожков с гороховой начинкой. На аромат первой партии проснулась мать.

— Выпей лекарство и давай к столу. Я спешу, — покосилась на стрелочки часов, висящих на стене. Они нещадно отсчитывали время моего скорого отбытия.

— Откуда… — оборвала она речь и сорвалась в плач, разрывая мое сердце на куски. Нет! Не брошусь в объятия, не заплачу в ответ! Сейчас мне как никогда надо быть сильной.

— Прекрати это! — смерила резким тоном. — Пей настойку по глотку каждое утро три дня. В мешочке под тумбой пятьдесят лур. Тебе хватит на первое время. В амбаре продукты. А сейчас поешь. Тебе нужны силы.

Пока мама молча смотрела на меня, вытирая слезы, я улыбалась. Маска невозмутимости прилипла к моему лицу так плотно, что я сама от себя не ожидала такого уровня игры.

Жевала вкусный пирожок, шумно запивая его обжигающим нёбо чаем, и наставляла маму, будто это она моя непутевая маленькая дочурка.

— Как станет легче, попробуй устроиться в лавку гончара. Он тот еще урод, но платит хорошо. Нет ему в квартале конкуренции и нам надо ее создать. Отец учил тебя обжигать горшки. Попрактикуешься и свое дело откроешь.

Вяло вгрызаясь в выпечку, мама смотрела на меня пустыми глазами.

Не было в них больше той искры, когда папа жил с нами. И надежда, с которой она смотрела вчера в мои глаза, уговаривая остаться, угасла. Да это и понятно. Кто в здравом уме поверит, что какая-то грязная анца пройдет все испытания отбора и взойдет на трон?

— Ты услышала меня? Прекращай лить слезы и возьми себя в руки! — со злостью шлепнула ладошкой по столу, чтобы привлечь к себе внимание. — Ты должна стать сильной и вернуть своих детей!

— Хорошо, — сухо отозвалась мать и отвернулась, чтобы я не увидела ее слез.

О! Как же мне хотелось сейчас крепко ее обнять и сказать, что могу вернуться уже сегодня, если не пройду жеребьевку. Но нельзя так жестоко поступать! Подарить надежду, а потом отнять. Пусть лучше все останется, как есть.

— Навести их, когда пустят, — шепнула напоследок, подошла и поцеловала маму в макушку. Погладила по хрупкому плечику.

— Я правду вчера сказала. Про похоронку, — глухо прозвучало мне в ответ.