Моя мама - ведьма

Он у нас развит даже сильнее, чем склонность к черномагии!

Глава 8. Дипломатия – плетение высокого искусства

– В идеальном мире непослушные сыновья бы отстутствовали как явление. Просто на ум не приходило бы им ни одной дерзкой выходки. А если бы и приходили – то тут же с воплями бы убегали обратно, а отрок, возмущенный таким поведением своей головы, тут же сам начинал воспитательно драть на ней волосы или хотя бы уши!

– Папа, так и скажи, что ты хочешь, чтобы я побрил голову налысо, – сдержанно, но все-таки дерзко вворачивает Викрам, а потом и вовсе сверкает нахальными глазищами из-под растрепанной выбившейся из-под обруча челки, – но разве Аспес разрешает своим жрецам и будущим жрецам стричь волосы?

– Стричь – не разрешает.

Потому что наследничек до сих пор мог на своей пятой точке спокойно сидеть и ерзал исключительно из-за склада характера, а не после страстного свидания с розгами.

Сбежал! И где сбежал! В стране, которая хоть и пытается быть терпимой к нелюдям, но по-прежнему не вмешивается в самосуды ведьминских ковенов.

И к кому…

– Я хочу провести с ней время до заката, – Викрам стоит, скрестив руки на груди, – и у тебя не получится меня отговорить от этой идеи, отец.

– Ты хочешь, чтобы я даже единой попытки не сделал? – великий радж уже отчаялся когда-нибудь перестать смотреть на выходки сына без поднятой брови.

– Я хочу, чтобы на это свое наущенье ты потратил как можно меньше времени, папа, – Викрам и сам понимает, что сегодня бьет очередной рекорд собственной наглости, и потому старательно проговаривает эту фразу так, чтобы звучала предельно учтиво, – потому что ты ведь вряд ли позволил маме остаться здесь больше чем на день и ночь. Так?

– Она тебе не мать, – холодеет не голос, холодеет воздух в висках.

Нет. Так диалога не будет. В глазах Викрама сгущаются аналогичные грозные тучи. Он как раз входит в этот паскудный возраст перехода из ребенка в отрока, когда безобидные шалости вдруг становятся мозговыносящими выходками.

– От материнских своих обязательств она отреклась двенадцать лет назад, – сухо проговаривает Аджит, – я этого от тебя никогда не скрывал.