Моя мама - ведьма

Совершенно заслуженно. Но как бы мне хотелось, чтобы не только я срывалась на старые прозвища. Чтобы не только у меня сердце в груди кувыркалось.

Ох, Рада, Рада, третий десяток разменяла, а все такая же дурында, как в двадцать свои, беспечные безмозглые годики. Ведь это из-за этой неутомимой веры в то, что я заслуживаю любви, да не какой-нибудь, а той самой, что всю жизнь переворачивает, я и пошла на ритуал.

Все получилось.

Жизнь и вправду повернулась ко мне такой стороной, о которой я до ритуала даже не думала.

Во второй раз служанка возвращается не одна. Их двое. Одна – несет поднос с едой. Вторая – поднос с посудой и салфетками. Я не мешаюсь им под руками, просто сижу себе в уголочке, не шевелюсь, не дрыгаюсь. Замечаю, что каменные лица, конечно, у обеих служанок, но у одной все-таки нет-нет, но уголок губы подрагивает. Ей, кажется, ужасно смешно, что приходится корчить из себя буку. А вот эта девочка мне нравится.

Загадываю – если удастся с ней перемолвиться хоть парой словечек – Аджит согласится дать мне провести сегодняшний день с Виком.

Разумеется, тут же начинает казаться, что служанки возятся с сервировкой к жалкому завтраку слишком долго, и можно было поскорее – по крайней мере тарелки переставлять.

Когда первой в сторону двери ползет “черная в зеленом”, а не “бронзовая в зеленом”, я радостно вздрагиваю, но тут же себя охолаживаю. Рано радоваться. Вторая, может, и за ней прямо сейчас уйдет.

Нет. Не уходит. Все еще возится, выкладывая приборы, складывая красиво салфетку.

– Может, хоть ты скажешь, как тебя зовут? – спрашиваю я. – Я не могу колдовать, но хоть спасибо тебе скажу на равных.

Девушка приподнимает голову, удивленно смотрит на меня. Спохватывается, пытается снова изобразить эту их фирменную брезгливую физиономию, предназначенную строго для ведьм. Я смотрю на её потуги с ласковым снисхождением.

– Чуть-чуть побольше напряжения, – не удерживаюсь от совета, – и брови сведи поближе. И губы сожми в бантик.

Бронзовая нагиня фыркает, хлопает себя по лбу, досадуя еще одному срыву, но все-таки сдается. Но молчит еще пару минут, доставляя мне лишних волнений – если она не заговорит, примета не сбудется.

– Серси Триата мне не напарница, – наконец мягко и негромко произносит служанка, придирчиво разглядывая стол. Как художник, что ищет изъян в написанной картине.

– А кто? – спрашиваю с интересом. Внутри меня разливается ликование.