Пелагея и принц осени

Надо, что ли, почаще сквозь стены ходить, – с высокомерным прищуром сказал он. – А я перги с живицей принёс.

Кю смерил его кислым взглядом и тяжко вздохнул.

– Что? – вздёрнул брови эльф. – Жест доброй воли!

– Я ему только что эту пакость давала, – призналась Пелагея.

– Ничего. Пусть ещё поест. Полезно для здоровья.

Перед Пелагеей развернулась престранная картина. Её муж, достопочтенный владыка северных земель, заботливо кормил осеннего принца с ложечки, приговаривая:

– За первый сольный альбом. За второй сольный альбом…

Садист несчастный.

От «второго сольного альбома» Кю попытался увернуться: очередной порции живицы на сегодня он боялся не выдержать. Выдержал, как миленький. Разве что от добавки, милостиво предложенной, отказался.

– Ой, что-то меня мутит, – пробормотал он и откинулся на подушку.

– Наверное, температура опять поднимается, – всполошилась Пелагея и потянулась было за градусником. Но Ли Тэ Ри её опередил.

– Сейчас моя очередь за ним присматривать. Иди отдохни.

«А тебя, голубчик, и должно мутить, – мстительно подумал эльф. – Всякий раз, как ты касаешься моей жены или целуешь её, тебя должно мутить. Я могу притворяться, что не вижу. Не видеть – не могу».

Принц осени провалялся с температурой две недели. У него выявили поражение лёгких, однако в больницу его так и не положили – приезжали в общежитие лечить. К нему по-прежнему не пускали посетителей, но Пелагея регулярно обращалась горлицей и залетала в открытую форточку, а Ли Тэ Ри проходил сквозь стены, пока никто из смертных не видит.

Они вдвоём будто соревновались, кто больше позаботится о Кю. Благодаря ключам из бездны они перемещались в лесной дом, где хранилась прорва всяких снадобий. А потом пичкали снадобьями больного.

Ли Тэ Ри всё ждал, когда этот негодник поправится, чтобы втолковать ему без прикрас, что к замужним женщинам (а тем более, к замужним феям) свои ручки тянуть нельзя. И всякий раз разъяснительная беседа откладывалась.

Эльф рассуждал поверхностно и плохо знал человеческую природу. Поэтому до взрослого мужского разговора дело так и не дошло.

Оправившись после киллер-вируса, Кю обнаружил, что его голос ужасен, стал опасаться, что не сможет петь, и впал в глубочайшую депрессию.