Мой кровный враг

Пусть даже титула у меня больше нет, а в моем замке хозяйничают чужие.

— Охренели вконец без меня? — прошипел тот, со шрамом, оглянувшись на остальных. — Орден воюет с чумными, а не с детьми!

— Магистр, эта, как вы выразились, ребенок…

Я вздрогнула. Магистр. Значит, это все-таки он. Ричард Мортейн. Магистр краммианской ветви ордена хранителей. Герой, возглавивший оборону столицы, когда чумная армия подошла к ней, собственноручно сразивший генерала чумных. Любовник королевы.

И, что куда важнее — человек, убивший моего отца.

— …эта, как вы выразились, ребенок, убила троих прежде, чем мы сумели ее скрутить.

Магистр приподнял бровь, глядя на меня.

— Вот, значит, как. А с виду и не скажешь…

Не узнал. Хотя я тоже его не узнала.

— Желаете присутствовать на допросе? — поинтересовался констебль.

— А что говорит?

— Пока ничего. Вздернем на дыбу — заговорит.

Магистр стремительно развернулся, шагнул — лишь шагнул, не схватился за оружие, не свилась магия — но констебль попятился, позеленев.

— С пристрастием?

Взгляды схлестнулись, и констебль оказался не робкого десятка, глаз не отвел.

— Шпион может быть любого пола и возраста, а ее схватили в вашем кабинете…

Ну да, именно там. Точнее, в кабинете моего отца. Кто ж знал, что магистр в отъезде?! Решили, значит, что я пришла за их секретами?

Магистр подошел ближе, остановившись в шаге от меня. Плюнуть ему в морду, чтобы на месте прибил? Так ведь слюны нет. Так что нечего ему бояться.

Да и вообще нечего бояться: я же в кандалах. Только и остается, что сидеть и смотреть на него снизу вверх.

Здоровенный какой вымахал. Этот и без магии голову открутит. Хотя у них в роду все были верзилами, и в обиду они себя не давали — сами кого хочешь обидят.

Странно, но сейчас нутро скручивала ненависть, не страх. Видимо, отбоялась, отревела свое, когда меня бросили в этот каменный мешок — без еды, без воды, без света. Уже решила, что они не станут размениваться на казнь и возиться, когда можно просто запереть и оставить одну, пока не умру.

— Что ты делала в моем кабинете?

И голос кажется совсем незнакомым.

У мальчишки, которого я помнила, голос начал ломаться, и он то басил, то давал петуха. А сейчас — глубокий бархатный баритон, таким бы не пленников допрашивать, а серенады дамам петь.

Что за ерунда в голову лезет перед смертью? Или от голода, жажды и страха начинаю сходить с ума? Может, так было бы и лучше. Все равно на допросе они узнают лишь о том, как я их ненавижу. Больше-то все равно рассказать нечего.