Мой кровный враг

Все еще придерживая за плечо, помог опуститься на бревно.

Я судорожно вздохнула, поежилась. Оказывается, человек с проткнутым сердцем еще пытается тебя убить, не понимая, что сам мертв. А поле боя воняет не только кровью, но и дерьмом. Я сглотнула горький ком, снова подкативший к горлу, и не сразу заметила, что Алан протягивает флягу.

— Держи. Осторожней только, крепкое.

Я помотала головой.

— Не дури, — сказал он.

Помедлив, я все же взяла флягу, из горлышка которой остро шибало хмельным. Закашлялась, едва не разлив содержимое — рот и горло обожгло.

— Что это за гадость?

— Перегнанное вино.

Я нахмурилась — вообще, такие вещи должны быть по моей части, я же алхимик, как-никак. Но разум отчаянно отказывался подчиняться, пока я с усилием, словно выдирая пальцами гвоздь из стены, не выкопала воспоминания.

— Из Ландернау, что ли, вез?

Там, говорят, придумали пропустить вино в перегонный куб, и то, что получалось, по слухам, сшибало с ног с одного кубка. Какой там кубок, у меня от неполного глотка в голове зашумело! Но как можно по доброй воле пить этакую гадость?

— Если из Ландернау — он золотым выходит, откуда у меня деньги? — ухмыльнулся Алан.

— По-моему, наоборот.

— Это ты просто мало выпила. Глотни еще. Одного глотка хватит. — Он помолчал и добавил: — Я же говорил, что ты не убийца.

Перед глазами, словно наяву, снова встал тот мужик с ножом в груди, я, зажмурившись, мотнула головой и выпила еще.

— Привыкну.

— А оно тебе надо — привыкать?

Я пожала плечами. Алан озабоченно оглядел меня с головы до ног.

— Подождешь меня с полчаса? Пойду, пошарю…

Меня передернуло.

— … да и обычай требует вздернуть труп разбойника за ноги на дерево.

— А это действительно нужно? — поинтересовалась я, в который раз пытаясь подавить тошноту.

— Чтобы другим неповадно было.

Я покачала головой.

— Не понимаю. Они совсем-совсем идиоты? Напасть на мага?

— Голод и отчаяние толкают людей на страшные вещи, — негромко проговорил Алан. — Если бы они потребовали только кошелек, я бы позволил им уйти.

— А они бы потом отобрали последнее у того, у кого не хватит сил — или хватит совести… кого отчаяние толкнет не на большую дорогу, а в петлю.

— Тоже правда.