Так становятся звёздами

Поколебавшись, Гаитэ ответила:

– Генерал Фейрас был доверенным лицом моей матери и единственным человеком, на поддержку которого до сих пор могла надеяться. Полагаю, он будет верно служить мне и дальше.

– А вот я так не полагаю, – взмахнул рукой Сезар. – Как по мне, так он пытается настроить вас против законной власти. Такое вряд ли можно назвать верной службой, ведь очередной бунт приведёт вас прямо на плаху.

Улыбка сошла с лица Сезара. Оно приняло спокойное, сосредоточенное выражение.

– Право, тут нечего обсуждать, – выдохнула она испуганная Гаитэ.

– Вы так думаете? – сверкнул глазами Сезар.

– Граф просто хотел, чтобы я встретилась с герцогиней, моей матушкой, и убедилась, что с ней всё в порядке. Разве это измена?

– Герцогиня теперь, милостью моего отца, это вы. И не признавать это значит не подчиняться власти.

– Да, конечно, простите. Я ещё просто не привыкла к собственному титулу.

– Вы ненавидите меня, не так ли? – бесцеремонно перебив её, повернулся Сезар к набычившемуся графу Фейрасу.

– Всё это существует исключительно в вашем воображении, а в действительности есть лишь пустое бахвальство, – ледяным тоном отрезал старый вояка. – Вы просто избалованный лестью мальчишка.

– Не могу с вами согласиться, – невозмутимо пожал плечами Сезар. – Я любимец Удачи.

– Вы? Бросаете вызов? – удивлённо рыкнул Фейрас. – Мне?

– Я. Вам.

Сезар гордо вскинул красивую голову, с прищуром глядя на противника. И от непередаваемого высокомерия, написанного на его узком лице, у Гаитэ защемило сердце от тоски вперемешку с дикой, змеиной злобой. Ей захотелось, чтобы меч графа разрезал эту самоуверенную плоть до самых костей, обрызгав всё вокруг кровью.

Она так явно увидела это, словно воображаемое стало явью.

– Вы проиграли мне битву, проиграли любимую женщину, – насмешливо процедил Сезар. – Ну так я готов вам дать шанс отыграться! Никаких армий, никаких посредников – только ты и я, Фейрас. Только ты – и я. Любое состязание, любое оружие, любое время, которое назовёшь.

Глаза Фейраса полыхали от ярости до такой степени, что Гаитэ показалось, будто зрачки его покраснели, как у Зверя в Святом Писании.