Так становятся звёздами

Гаитэ не смогла удержаться от невольного возгласа, в недоумении подняла брови:

– Как вас понимать, сеньор?

– Надеюсь, вы понимаете, сеньорита, что не время сейчас пререкаться и затевать ссору?

– Упаси меня Духи затевать с вами ссору. Я просто пытаюсь…

– Сейчас поймёте.

Как ни вглядывалась Гаитэ в лицо Сезара, оно в этот момент оставалось непроницаемым. Она старалась ровно дышать, но дыхание сбивалось от волнения. Её не оставляло чувство, что в этот самый момент происходит что-то скверное.

– Идёмте на ужин, сеньорита.

Бросив на Сезара быстрый взгляд, Гаитэ привычно подчинилась. Когда всю жизнь проводишь под опекой, в строгой дисциплине, смирение – первая наука, которую постигаешь. Да и против чего восставать? Чему противиться? Неясным предчувствиям и ощущениям?

Переходы собственного замка Гаитэ знала неплохо. Скользя, как тени, они беспрепятственно миновали все многочисленные выступы в стенах, толстые колонны, глубокие ниши окон.

Крепко зажав ладонь Гаитэ в своей руке, Сезар неторопливо двинулся вперёд, вдоль длинного стола, сервированного на столичный лад. Прямо на скатерти, между красивыми цветами, пылали дорогие белые восковые свечи. По бокалам из новомодного тонкого стекла, стоящих в здешней глуши целого состояния, разливали красное вино.

Заметив того, кто это делает, Гаитэ дёрнулась, переводя испуганный, умоляющий взгляд на Сезара, но тот лишь крепче сжал её руку.

Вино разливал Кристоф Кастанэ, который никогда не числился в списке челяди и лакеев.

Подойдя к столу, Сезар поднял бокал с белой скатерти, обведя общество насмешливым, жестоким взглядом.

При виде Его Светлости и герцогини Рэйва, барон Йорф сорвался с места, поднимаясь и поднимая со стола бокал алого вина:

– Позвольте предложить тост? Выпьем за дружбу, новые союзы и всеобщее процветание.

– Салют! – поднялись бокалы.

– Я предлагаю второй тост, – поддержал доброе начинание кто-то их присутствующих, глядя на Сезара с насмешливой издёвкой. – За метафору! Она необычайно гибка, почти, как дипломатия. Можно быть принцем, а стать… всего лишь дохлой обезьяной.

Это было откровенное оскорбление, брошенное в лицо. Сезар и за меньшее рвал людей на части, но сейчас в ответ он лишь тонко улыбался.