Грозовой Сумрак

Там есть проторенная тропа, которая тянется сквозь время, зыбкая такая, неясная, туманная — но я вижу ее так же ясно, как сияющую лунную дорожку на поверхности воды. А здесь... Здесь, в мире людей, все иначе. Законы другие, плата другая.

Я накрыла свободной ладонью его одеревеневшие, холодные пальцы, обхватившие мое запястье, ощутила, как фаэриэ еле ощутимо вздрогнул, как по его коже прокатилась скрытая глубоко внутри сила.

Иногда для того, чтобы увидеть спрятанное, надо закрыть глаза.

Ослепительно-белая изломанная стрела молнии, поделившая надвое суровое грозовое небо, разорвавшая густую тьму поднебесья и на миг выхватившая из непроглядного мрака туго свернувшуюся воронку вихря.

Величественный огненный змей, полыхающая зарница, заключенная внутри гибкого, как у танцора, тела фаэриэ.

Шелковые плети волос, сиреневые искры глаз, отблеск хладного железа в пальцах ветра.

Запирающее заклинание было смешным донельзя — я разглядела его сверкающее аметистовое зерно, мечущееся в воронке вихря, до которого так просто было дотянуться, стоило лишь оказаться в центре беснующейся от собственного бессилия бури.

Нельзя запереть ветер в клетку — но можно заставить его поверить в то, что он заперт раз и навсегда, что и создало заклинание. Возвело приказ о смене Условий, наложенный людьми, имевшими силу, фаэриэ, поделившимися знаниями о собственной природе, и ши-дани, в ранг временного закона, который нельзя отменить. Но, как оказалось, можно обойти.

Я вцепилась в руку Рея так, что пальцы заболели.

Только бы не потерять ниточку озарения, не отступить назад.

Потому что аметистовое зерно мерцало ярко и призывно, и так близко, что стоит протянуть руку — и оно само упадет в ладонь, как переспелая земляника. Забрать последнюю искорку сомнения-закона, чтобы ночная буря наконец-то перестала верить, что превратилась в человека.

Так просто — протянуть ладонь...

Жидкий жар, щекочущий пальцы, металлический запах смешивается с предгрозовой духотой, вечерней прохладой.

Я тянусь вперед, руки проходят через туго свитые плети урагана, не встречая никакого сопротивления — замершая в ожидании буря не смеет шевельнуть ни единого волоска на моей голове, боится оттолкнуть, напугать.

Ледяной холод — как тысячи иголок. От него немеют пальцы, стынет лицо, покрываются белым инеем ресницы. Аметистовое зернышко вспыхивает морозными отблесками — и вдруг скатывается мне на ладонь зимней слезой, осколком далекой звезды.