Грозовой Сумрак

Солнечный лучик скользнул в широко распахнутое окно, залил комнату ярким золотистым светом, в котором танцевали искорки-пылинки, а вместе со светом в комнату залетела яркая бабочка из тех, у кого изнанка крылышек неприметного коричневого цвета, а «лицо» медно-рыжее, с сиреневыми «глазками». Я отвела взгляд от лица мастера, подняла руку, протягивая ее раскрытой ладонью вверх.

Бабочка уселась мне на палец, защекотала кожу крошечными лапками.

Маленькая «осенница»...

Дрогнула холодная нить-тоска, вьюном оплетающая душу Джека-башмачника, плеснуло потускневшее от времени солнечное золото, согревающее куда лучше летнего светила.

Мастер смотрел на меня блестящими, разом помолодевшими глазами, словно вспомнив, где и когда он мог видеть меня много лет назад, в беспечной юности, на целых семь лет заполненной волшебством Холма и любовью осенней ши-дани.

— Я сделаю тебе сапожки к завтрашнему полудню, светлая госпожа, — тихо проговорил Джек-башмачник, опуская голову и начиная сноровисто привычно снимать мерки.

Он не сказал больше ни слова. Когда мы уходили, Рей оставил на прилавке мешочек с золотыми монетами, но сапожник даже головы не повернул, доставая откуда-то из-под стола потемневший от времени лакированный ящичек.

Звякнул на прощание медный колокольчик, тяжелая дверь глухо стукнулась о добротный косяк. Гвенни сощурилась от яркого солнечного света, потерла лицо маленьким хрупким кулачком, улыбнулась.

— Интересно, что было в той шкатулке?

Рейалл только пожал плечами, а я промолчала.

Джек-башмачник хранил в ней бесценное сокровище, когда-то давно полученное от возлюбленной госпожи. Иголку, выкованную из осеннего золота, и моток ниток из лунного серебра.

— Мне пора, — Гвенни легонько коснулась кончиками пальцев моего плеча, неуклюже поклонилась Рею, да так, что тугая коса едва не замела пушистым кончиком уличную пыль. — Муж меня заждался, видимо — свидание-то было на полдень назначено, а день уже к вечеру клонится.

— И тебе спасибо, милая, — фаэриэ поймал тонкую девичью руку, тронул губами гладкую, чуть потемневшую от летнего загара ладонь. Гвенни стыдливо опустила глаза, маковым цветом заалели гладкие щеки — она поспешно высвободила ладонь и едва ли не бегом направилась прочь по широкой улице, почти сразу затерявшись в толпе.