Солнце, что следует за Луной. Наттеньеры

Вы хотя бы знаете, что за книгу держали в руках?

– Нет, я не могу прочесть, – опустив глаза, ответила Елена.

Он явно насмехается над ней. И от этого было вдвойне обидно. Повисла тишина, в течение которой Елена чувствовала на себе пристальный взгляд герцога.

– Прошу, не обижайтесь, Елена, – наконец сказал Кольбейн, и в тоне, каким он произнес ее имя, было что-то столь волнующее, что сердце девушки на мгновение замерло и забилось чаще.

Она посмотрела на Кольбейна. Подойдя еще ближе и, держа перед собой раскрытую книгу, он произнес:

– Это стихи одного древнего поэта.

Верейские буквы всегда казались неискушенному уму Елене необыкновенно красивыми, словно это и не буквы вовсе, а узоры, и сейчас, внимательно вглядываясь в текст, Елена любовалась тем рисунком, что составляли буквы, переплетаясь между собой.

– А вот здесь о чем говориться? – спросила она с интересом, показывая на строчку четверостишья.

– О тут этот старый дурак пишет о дурманящей красоте женской кожи, и как он мечтает вдохнуть этот аромат.

И тут Елена почувствовала, как Кольбейн склонился к ее шее, и его горячее дыхание обожгло ее. От этой близости с ним дыхание у нее перехватило. Она уже не видела текста перед собой, она могла лишь чувствовать, как левым плечом упирается в грудь герцога, как его руки, помогающие держать книгу, касаются ее рук.

– Зачем вам уметь читать, Елена? – спросил он. – Хотите поразить кого-то своими знаниями?

– Нет, ваша светлость, я лишь хочу изменить свою судьбу.

Кольбейн улыбнулся. Казалось, он не ожидал такого ответа.

– Изменить судьбу? Каким же образом?

– Я мечтаю о том, что смогу научиться читать и писать и благодаря этому, однажды увидеть новый мир, а не только тот, что ограничен стенами поместья.

Они все еще смотрели друг на друга. Сейчас, когда герцог был так близко от нее, Елена, наконец, могла рассмотреть его. Он был удивительным образом похож одновременно на мать и на отца, и в то же время каждое движение его тела, каждая эмоция на лице и особенно выражение глаз делало его совершенно другим.