Грани миров. Пленница тирана.

И дело было вовсе не в том, что он опасался навредить ему. Нет, Таймар просто не мог прийти в себя, заводясь от одной мысли о покалеченной валамарке.

Вот только император не знал, что именно расшатывает нервы сына, и потому продолжал наседать на него.

– Не хочешь объяснить мне, что у тебя там в твоих особых камерах стряслось? Я не лез в твои дела до поры до времени. Ты хотел собственный остров. Пожалуйста! Ты настоял на личном секторе в тюрьме. Ладно. Но эта ситуация касается не только тебя! Это нарушение устава, прописанного мною же! Как я теперь должен с тобой обойтись?

– Остров я отвоевал в честном бою, – ледяным тоном процедил Таймар, сверля отца пристальным взглядом.

– Казнь осуществляется после вынесения приговора! – прокричал Деорак. – Мы - цивилизованная страна, и хоть у нас диктатура, но закон одинаков для всех! Если сын будет нарушать указы, писанные его отцом, а отец в свою очередь станет спускать ему это с рук, то эти указы потеряют значимость.

– Все знают, что строгость роглуарских законов компенсируется необязательностью их исполнения.

– Шутки шутить вздумал!? – пробасил Деорак, схватив сына за ворот и, втащив в стоявший рядом с его башней паланкин.

Опомниться князь не успел, в паланкине сидел лекарь, которого Деорак всегда имел при себе в те дни, когда кровавая звезда подходила к чертогу Вату.

Глава 27 Деорак

Очнулся Таймар в покоях своего отца. Открыл глаза, поморщился и небрежно ощупал виски.

Деорак знал, что сейчас его голова гудела, мысли путались, и страшно хотелось пить.

Он не стал ждать, когда Таймар попросил воды и протянул ему чарку. Князь осушил её одним глотком и потребовал ещё.

Пытаясь сформулировать главные вопросы, император наблюдал, как заторможенный сын пьёт воду. Он знал, что действие препарата будет недолгим, после чего Таймар замкнётся в немой обиде, как бывало уже не раз.

Деорак был благодарен Вату за то, что он подарил ему такого сына. Но вот кровавую звезду со временем стал проклинать, опасаясь, что когда-нибудь его отпрыск совершит нечто такое, чего уже ни покрыть, ни исправить будет нельзя.