Ночная

Ладно, раз вы не можете позволить мне уехать, то обеспечьте мне неприкосновенность, что бы я вам ни сообщила. И чтобы никаких воплей в духе: «Ведьма!» - или: «Да откуда этой грязной бабе знать?!».

По лицу брата Раинера можно было сказать, что он как раз разрывается между двумя вариантами воплей и необходимостью срочно сложить костер, но героически сдерживается во имя памяти о почившем наставнике, который уже выдал мне огромный кредит доверия.

- Надо полагать, ты скажешь что-то крайне неблагопристойное, - хмыкнул он, наконец.

– А подтверждение твоей правоты мы получим?

- Я останусь в городе, - сказала я. – Могу даже дать расписку, что не улизну через пробоину в стене. Права я или нет, видно будет по числу вновь заболевших после того, как вы выполните… э-э… нужный ритуал. Но он вам чертовски не понравится, - честно предупредила я.

Десятнику уже не нравилось.

Но в городе бушевала болезнь, люди лишались веры – и умерший настоятель не добавлял храму авторитета.

- Нужно созвать синод. Я еще могу заплатить тебе, но обещать неприкосновенность или нет – решать высшим чинам, - сказал Раинер и уставился на меня так, будто я была в этом виновата.

Синод проводился в огромном помещении, по виду больше всего напоминавшем бывший конференц-зал. Обилие витражей должно было создавать таинственную атмосферу размытого многоцветия и легких отсветов на лакированном дереве церковных скамей и рельефных узорах на стенах; но зарядивший не на шутку дождь накрыл город серыми сумерками, и в зале царил унылый полумрак.

Тусклый свет тонких храмовых свечек превращал морщинистые лица епископов и сотников в жуткие маски, расчерченные черными полосами теней.

Я подозревала, что и сама выгляжу не лучше. Тут, понятное дело, новым кафтанчиком положение не исправишь.

- Итак, - нарушил тишину один из младших епископов, - ты утверждаешь, будто тебе известно, что делать с чумой, - сказал он и скривился. За его фразой последовала пауза, в которой так и не прозвучало: «Светлейшие умы Ордена и всех храмов страны трудились над лекарством долгие месяцы, но могут лишь виновато развести руками над новыми и новыми могилами.

А теперь являешься ты, девка, в одежке с чужого плеча и туповатой растерянностью на физиономии, и утверждаешь, что знаешь, как излечить чуму, унесшую столько жизней?!»

Но передо мной сюда вызывали брата Раинера, и, похоже, его рассказ о растаявшем неупокойнике впечатлил если не всех, то многих. Иначе меня бы и слушать никто не стал.