Ангел смерти и Ошибка Природы

Монументальный инструмент молчал, но подумать только, какими мелодиями он способен разродиться, этот музыкальный монстр!

Меня неудержимо потянуло к органу. Я обошла его сзади и обнаружила дверь. Она была приоткрыта, и за ней кто-то ворочался и шумно дышал.

Глупая моя башка! Зачем было внутрь заглядывать? Ворочался там не кто иной, как дух леса. После кофе, вышедшего из-под руки Ангела смерти, духу нездоровилось. Наверняка из-за кофеина. Не может же быть, чтобы его так быстро подкосило «проклятие зонта»?

– Айю, – глухо позвали из недр органа, когда я уже собралась смыться.

На лбу у меня выступил холодный пот. Сердце оборвалось. Бабочки в животе отчаянно забили крыльями – вот-вот разнесут там всё вдребезги.

Не в силах ослушаться, я пробралась в чрево инструмента, вдохнула пыльный застоявшийся воздух – и была в тот же миг притянута к груди лесного духа. Одной рукой он погладил меня по волосам и охватил затылок. Другой, пройдясь по рёбрам и скользнув на талию, накрепко зафиксировал меня в положении лёжа.

Я зажмурилась. Вот сейчас у него когти отрастут, он коснется губами моей шеи и…

И ничего не случилось. Ноккави продолжил лежать, не делая ни малейшей попытки испить моей энергии. Позиция жертвы отменяется. Как насчет позиции феи?

Я немного поёрзала, устраиваясь на дне органа поудобнее, и участливо спросила:

– Вам нехорошо?

– Ты, Жнец, капибара… Кофе стал последней каплей, – признался лесной дух с той обворожительной хрипотцой, от которой по коже начинают скакать табуны мурашек.

– А я предупреждала. С давлением шутки плохи.

– Воздай хвалу моему давлению, фея, – усмехнулся Ноккави в гулкой темноте. – Если бы не оно, я бы уже тебя укусил. Мне трудно сдерживаться. Ты такая… вкусная. Я грезил тобой всё это время.

Мы слаженно вздохнули. Я ведь тоже мечтала о нём.

Глава 17. Снимите это немедленно

– Кого любишь больше? Лесного духа или меня?

Этот обескураживающий вопрос поступил от Ангела смерти за завтраком.

– Да я тебя терпеть не могу!

В кои-то веки мы с Кровавым Бароном были солидарны.

К столу в мягких тапочках подошел Ноккави, весь в алом бархате, утонченный, изысканный, худой до невозможности – сплошные острые углы (за исключением разве что тапочек).