Танцы на Цепях

Убить ее не убьют, но…

– Уходи, – бросил он, – и закрой внешнюю дверь. Клаудия не станет меня проверять, но стоит все вернуть, как было. Это ясно?

Малявка кивнула. Смяв в кулаке край сорочки, она шагнула к выходу.

– И еще, – Ш’янт наклонился, чувствуя исходящий от нее знакомый запах. Слишком знакомый, – не ешь и не пей ничего, что они дают. Понимаешь?

– Как же тогда…– девчонка удивленно обернулась и вздрогнула, поняв, что он подошел почти вплотную.

Ш’янт пожал плечами.

– Кради. Увиливай. Для твоего же блага.

– Как я могу тебе доверять?!

– Дело твое. Но когда разум начнет на части распадаться, то ты поймешь, о чем я говорю. И меч забери, а то возникнут вопросы.

Девчонка нахмурилась и, не произнеся больше ни слова, подобрала свою стальную игрушку и вышла из зала, закрыв дверь за собой. Хоть засовы и оказались погнуты, но створки сошлись плотно, ни единой щели не осталось. Чистое везение.

Снаружи никто бы не заметил взлома.

***

Люди так привыкают к звуку своего имени, что когда он исчезает, то подвох замечают не сразу.

Будто всю жизнь живешь с родственником, а когда тот покидает отчий дом, то человек все еще по привычке ждет, что кто‑то передаст соль за столом или позовет гулять, как делал прежде. Осознание накатывает постепенно, но легче от этого не становится.

Ни кухарка, ни Базель, ни даже Клаудия не называли ее по имени с того самого дня.

Их взгляды скользили по лицу, как по пустому месту, будто вместе с именем ушли и воспоминания.

Разумеется, все было не так уж плохо, в чем Безымянная смогла убедиться.

Клаудия все так же уделяла ей три дня в неделю, пристально наблюдая, как ученица впитывает новые знания по истории, математике и письму.

Но даже в эти моменты она не обращалась к Безымянной по имени. Точно странная сила сдавливала язык в тот самый миг, когда оно должно было прозвучать, да так незаметно, что наставница, наверное, и сама этого не понимала.

Мироздание прогибалось под силой связи, клеймом горевшей на груди.

Клаудия относилась к Безымянной, как и прежде: явно помнила их путешествие от дома матушки в столицу, но имя испарилось. Стерлось из памяти, как пыль, которую смахнули.

Не было ни единого человека вокруг, что обратился бы к девушке по имени или как‑то позвал.