Другой край мира

Она потрогала их кончиками пальцев. Те, что поплотнее, были будто сотканы из смеси седы с шерстью, но шерстью мягкой, совершенно не колючей. Аяна отложила в сторону рубашки и штаны и застыла над кафтаном.

Нэни постаралась на славу. При свете свечей кафтан выглядел великолепно. Ткань переливалась, искрилась и играла, будто гладь моря в свете лун.

Аяна в спешке сбросила с себя одежду, натянула новые штаны, затем рубаху, и посмотрела в зеркало. Штаны были на ладонь выше лодыжки. Ничего себе! Она ещё не носила такие длинные, но ведь Нэни обещала взрослый наряд.

Рубашка закрывала колени. Аяна с трепетом подняла кафтан и продела руки в рукава, а дальше он сам скользнул ей на плечи.

Кафтан был длинным, но Нэни сделала по бокам разрезы, и Аяна махнула ногой в сторону, чтобы проверить, насколько в нём удобно. Это движение тут же показалось ей неуместным, и она смутилась. Белые птицы на подоле танцевали, и седа переливалась в свете свечей.

Аяна восхищённо покачала головой и задула их.

Как ей мог не понравится этот подарок? Вот бы посмотреть на него при свете дня!

Она пробежала по коридору и выскочила в помещение зимнего очага, где её ждали, но, вбежав туда, наткнулась на спины. Нэни оглянулась, заметила её и похлопала по спине Миира, а он кашлянул, и все обернулись, глядя на неё восхищённо.

Но она не взглянула на них. Её сердце летело вниз, вниз, вниз. У двери с тростью стоял Конда. Он смотрел на неё тёмными глазами, и в животе всё сжалось, а внутри натянулась какая-то невыносимая, мучительно звенящая струна.

Аяна сделала небольшой шаг вперёд, потом назад, потом прижала руку к горлу. Рукав кафтана зашуршал, она опустила взгляд и увидела на нём маленькие обтянутые тканью пуговки.

– Кирья, – хрипло сказал Конда. – У меня для тебя есть подарок. Ты примешь его?

Она неуверенно кивнула.

Конда повернулся, скинул из-за спины на руку лямку короба и открыл его. Он достал то, что лежало внутри, и Аяна поняла, что это кемандже, про которую он говорил когда-то.

Она напоминала по форме лесной орех, а на длинном её грифе было всего четыре струны.

Конда с грохотом подтянул к себе ближайший стул и тяжело сел на него. Он поставил кемандже на колено, вытянул из короба смычок, закрыл глаза и заиграл.

Кемандже не пела. Она рыдала, рыдала в его руках женским голосом, и этот плач рвал душу и натягивал до боли, до предела струну, которую Конда и так натянул своим приходом.