Белый китель, белое платье

Торговец поклонился и вышел в другую комнату. Мортэус приблизился к скляночкам и взял одну из них в руку; светлая, жемчужная, едва не прозрачная вода булькала внутри. «Vita», – гласила надпись на баночке, но ничего не означала для юноши.

Положив на стол пачку бумаг, мужчина заметил печального господина, будто расспрашивающего элексир о матери.

- Ах, vita… – вздохнул торговец, подойдя ближе. – Чего не сделаешь, чтобы продлить жизнь! Нет, – поспешно добавил он, увидев удивлённый взгляд юноши, – это не зелье бессмертия, к сожалению.

Алхимия много веков бьётся над преодолением главного человеческого недуга – смерти. Даже Ваша матушка пыталась, но это, как видите, ей не удалось.

Мужчина забрал у Мортэуса элексир и вернул его на полку.

- Не думаю, что найдёте эти записи любопытными, но вдруг и Вы загоритесь алхимией, прочитав их. Возьмите, – он протянул бумаги. – Только верните перед отъездом.

Юноша поклонился, принимая исписанные листы, ещё раз бросил восхищённо-грустный взгляд на заполненные алхимическими предметами полки и покинул лавку.

Дома суетились слуги, бегали из стороны в сторону, шурша юбками и шлёпая туфлями, кухарка гаркала на нерасторопных поваров, Крёст, опираясь на золотую трость, раздавал указания и важно поблёскивал моноклем. Расставлялись искусственные цветы, сделанные сухими руками матери Эмилии, в горшочках, вазах, пришпиливались на шторы, обвивались вокруг перил, спинок стульев, люстр. Сверху Лурк посылал слуг справиться о здоровье богатейших этого города или отсылал гонцов с новыми приглашениями.

Но никто, казалось, не замечал Мортэуса, задумчивого, отстранённого и будто забывшего о предстоящей свадьбе.

Он свалился на кровать, содрав жилет и зашвырнув на зеркало фуражку. Полежав с минуту, встал, снял сапоги, прошёлся по комнате и, стараясь не смотреть на стопку бумаг, уставился в ворох одежды. Ровно простроченный, выглаженный, отделанный синим бархатом, с красной бутоньеркой, с серебряным гербом под ней, свадебный костюм висел с краю в ожидании заветного момента.

Он коснулся ткани и, сдвинув брови, закрыл шкаф. Упав в кресло, схватил первый листок и с ужасом распознал беглый почерк матери.

Неровные строчки обегали набросок камня, подписанного как философский. Разобрать что-либо из-за торопливости было невозможно: только мать могла бы теперь прочитать написанное. На других листах, жёлтых, в пятнах, местами обгорелых, обозначались рецепты элексиров, действие некоторых металлов и месторождение растений, необходимых для зелий.