Белый китель, белое платье

Ему было приятно, что отец заботливо украсил гробовой камень, но чувства скорби и пустоты не оставляли его.

Он поднял глаза на небо, надеясь, что оттуда мать взирает на него ласковым взглядом. Солнечный зайчик скользнул по лицу юноши, он зажмурился, чувствуя мимолётное тепло. На секунду ему показалось, что это она, добрая и нежная, как ангел, коснулась его, поцеловала в макушку и снова растворилась, будто её никогда и не существовало. Но, раскрыв глаза, он увидел лишь мелькающую зелень и сине-белые островки неба.

Шаркая по траве, к молодым подошёл садовник.

- Простите, а кто Вы будете госпоже ван Хельц? – он оттёр руки о грязный передник и поклонился.

- Я её младший сын, Мортэус, – юноша слегка склонил голову.

- Ах, простите, господин, что не узнал Вас. Вы не слишком частый гость в нашем городе.

- Да, к сожалению.

- Весьма прискорбно, что госпожа ван Хельц так рано ушла, – садовник перекрестился. – Сколько ей было, не больше сорока, наверное?

Лицо Мортэуса скривилось: уголки губ поползли вниз, брови вскинулись, собрав кожу на лбу гармошкой.

- Тридцать шесть.

Мужчина охнул и шёпотом запричитал. Снова перекрестившись, он вернулся к сиротливым могилам. Эмилия осторожно взяла юношу под руку и посмотрела на него. В глазах собрались слёзы, неловко закушенная губа обнажала зубы, подбородок трясся. Девушка положила голову на грудь Мортэуса и вздохнула. Большие руки обняли её, словно тёплое одеяло.

Ужин накрыли в столовой на одном конце длинного дубового стола, где сидел дядя, смачно пробующий баранину под соусом и отпивающий из бокала с красным вином. Огромный пустой зал изредка тревожился резкими пилящими и скребущими звуками. Не звучали разговоры о предстоящих походах, не обсуждались былые победоносные времена, не раздавались неловкие смешки и не бросались смущённые взгляды.

Мортэус, покинув кладбище, проводив Эмилию до дома, вернувшись и справившись о здоровье отца, заперся в комнате и улёгся на кровать. В одежде, в сапогах, с неумытым после дороги лицом, он лежал на мягких тканях, пахнущих теплом и одуванчиковым мылом, и с грустью вспоминал о матери. Он никогда в совершенстве не знал женщину, только лишь её чрезмерную любовь к музыке и литературе.