Белый китель, белое платье

Слегка наклонившись, Мортэус почувствовал лёгкое дыхание, приятно щекочущее кожу. Сердце, бешеное, убегающее прочь от разрывающего его горя, стучало в груди, желая вырваться вон. Коснувшись розовых и нежных, как лепесток розы, губ, он ощутил огонь, охвативший всё тело, пылающий в каждой его клетке. Огонь и согревал, и испепелял Мортэуса.

Глава 4

Яркий луч упал на сонное ложе. Распахнувшаяся дверь впустила слугу. На стуле появились чистые одежды, на столе блеснул карминный сургуч, на зеркале покоилась офицерская фуражка, украшенная гербом дома ван Хельц.

Мортэус поднялся, как только слуга удалился, пожелав доброго утра, и поспешил умыться. Мысли в голове прыгали, сердце, казалось, не прекращало беспокойную скачку всю ночь. Он коснулся груди, но спокойнее не стал; он положил на лоб горячую ладонь, но осознание слабости, как озноб, сковывало и медленно расползалось внутри. Вернувшись домой, он окунулся в омут воспоминаний, но суровая реальность беспардонно выдернула его и, насмехаясь, тыкнула в самое больное место.

Облачаясь в прогулочный костюм, он ударился коленом о стол, столкнул тоскливо скрипнувший стул, наступил на мирно касающиеся пола шторы. Выругавшись и покончив с погромом в спальне, юноша передал слуге записку к Эмилии и просил подать завтрак в комнату: не было ни сил, ни желания встречаться с нянькой, дядей, с ласковым взглядом портретной матери и завоевательским видом отца, восседающего на вороном скакуне.

У покоев Лурка царила тишина, которая обычно поселяется в доме, где провожают человека в последний путь. Осторожно приоткрыв дверь, Мортэус зашёл в комнату и, увидев на постели крохотное, ослабленное, будто бесхребетное тело, припал у изголовья.

- Что содрало тебя так рано, оболтус? – хрипло спросил Лурк, открывая глаза.

- Ох, отец, – облегчённо выдохнул юноша и уткнулся в седую макушку носом. – Ты прости меня, неразумного и слабого сына, но оказалось, я совсем не понимаю жизни и боюсь её.

- Ещё бы! Думаешь, я понимаю?

Приподнявшись на локте, Мортэус взглянул на отца и заметил шутливые огоньки в его глазах.

- Эх, Мортэус, – сухая рука коснулась большой. – Нет ничего страшнее в мире, чем жизнь. Она и бьёт тебя до полусмерти, и одаривает так щедро, что, думаешь, задохнёшься от счастья, но назавтра она обирает тебя до нитки, и ты больше не смеешь жаловаться. Как прекрасна и как жестока с нами жизнь.