Ключ от этой двери

Аяна смотрела на него, подсвеченного сзади дневным светом, непрямыми лучами солнца, на фоне стен комнаты, которая когда-то была его домом, но теперь напоминала лишь о том, как к нему приводили девушку, которую он не выбирал, и у неё в груди тяжело билось что-то большое и щемящее, и оно мешало ей дышать. Она шагнула к нему, обняла так крепко, как только могла, и с сожалением отступила, хватаясь за ручку двери.

– Как я могу тебя бояться? Я боюсь только обидеть тебя.

– Никогда. Ты моё сокровище, – сказал он, мягко обхватывая пальцами её кисть, скользнув кончиками пальцев внутрь, в ладонь.

15. Ещё ближе

Аяна хранила это его прикосновение, пока спускалась по лестнице на нижний этаж, проходя мимо подозрительно косящегося на неё Арчелла, и пока шла по дорожкам к конюшне, а потом слушала вздохи катьонте в синем, который вернул ей сумку и пояс, и его причитания по поводу того, что каторжники в Рети выглядят лучше некоторых катьонте в Ордалле.

Ташта радостно бежал к конюшне дома Эрке, и она чувствовала покалывание в том месте, которого он коснулся, и это было совсем по-другому, совсем не похоже на то, что она чувствовала раньше, когда он касался её.

– Что у тебя с рукой? – спросила Саорин, когда Аяна после прогулки с Гелиэр в саду сидела внизу за миской густой похлёбки с большим ломтём тёмного хлеба. – Ты бережёшь левую руку.

– Ничего. Саорин, как там Илойте?

– Плохо.

– Да сколько же он выпил?

– Они вроде как оплакивали тебя по-настоящему и в конце перешли на рум.

– О, кого я вижу, – ухмыльнулась Бетилла, заходя к ним. – Саорин, скажи Видане или Уителлу по поводу ледника. Надо его посмотреть. Я вчера клала туда птицу, а сегодня она уже... подозрительная.

– Отложи для котика, хорошо? – попросила Аяна. – Я заберу вечером.

– Ладно. Саорин, как тебе новенькая?

– Луси? Хорошая девушка. Лерту приглянулась, ты заметила?

Аяна сидела, макая хлеб в похлёбку и с удовольствием жуя, потом налила себе добавки и наслаждалась прохладой кухни и болтовнёй женщин, а из окон, слегка приоткрытых, плыли запахи мирабилий, которые чрезмерно усердно поливал Лерт, потому что Луси взялась выбивать коврик во дворе, и Томилл, стоя в теньке у купальни, подшучивал над ними, и они все хохотали, заставляя Бетиллу вздрагивать над стряпнёй и хихикать над собственным испугом.