Ключ от этой двери

– А откуда он может представить это? Он же воспитан в мысли, что осквернит девушку, если с ней наедине останется до того, как хлебнёт с ней из свадебной чаши! Он  двадцать лет привыкал к мысли, что бесплоден! Вырос с уверенностью, что женщины может касаться лишь её мужчина... Ты сказала, он мебель ломает. Ты сама-то что наговорила ему в этом припадке безумия, после которого вся в крови была? В его крови, к слову! Ох, надо было запереть тебя. Зачем я тебя отпустила...

Аяна стиснула голову руками.

– Да что же у вас тут за страсть всех запирать? – отчаянно воскликнула она. – Какая ему разница, кто меня касался? Его не женили насильно! Мне сказали, у каждого есть одна, самая последняя возможность отказаться от брака! Какого чёрта он ревнует меня, если сам посылал за женой и... и...

– Тихо, не ори. Почему ты спрашиваешь меня? Я не знаю, как там всё было, а говорить с ним ты не хочешь. Смотри, Кимат совсем сонный. Знаешь, нам пора прекращать эти разговоры при нём. Ты слишком разъяряешься.

Это может плохо на нём сказаться.

– Нам вообще надо прекращать эти разговоры не только при нём, но и... о нём. Ты права, мне нужно думать о том, что будет дальше.

– Ты меня удивляешь. Ты иногда говоришь, как взрослая. Правда, поступки твои...

– Я и есть взрослая. Дорога приучила меня беречь силы. В шестнадцать лет я могла позволить себе на две недели упасть в эту серую жижу, которая убивала меня, но в какой-то миг, я сама не знаю, в какой, у меня перед глазами встала мама. Как она лежала, спиной ко мне, и плакала.

Она лежала так полгода, и отец извёлся и похудел, и мы все пытались заниматься своими делами, но где-то тут, – Аяна показала на краешек уха, – всё время думали о ней, о том, как ей плохо. Ей помогла олем Ати. У меня в дороге не было олем Ати, но я постоянно пытаюсь вспомнить, что она говорила маме и другим.

– Но при этом ты не пытаешься ничего сделать с пламенем, которое сжигает тебя.

– Я не знаю, о чём ты говоришь. Никакого пламени нет. Он затушил всё своими словами.

– Донеси Кимата наверх, – сказала Иллира, качая головой. – Он не дойдёт сам. И поезжай. Ты обманываешь себя, и раздражаешь меня своим упрямством, а это вредно в моём возрасте и состоянии.

9. "Морской баран"

Аяна ехала шагом в сгущающихся сумерках по улочкам к небольшой площади, а потом к порту. Иллира опять растревожила всё, что только-только улеглось на дно, опять подняла этот ил, эту муть. Она снова то злилась, то тосковала попеременно, и это было невыносимо.