Ключ от этой двери

Конда подумал, что она родила ребёнка от другого, пока ехала в Ордалл. Он ревновал, думая, как другой мужчина касался её. Но он сам...

– Какое право ты имеешь на эту ревность? – раздельно выговорила она. – Ты женат на другой женщине, и ты ещё смеешь ревновать меня? Я пришла к Мирату, потому что моя подруга любит его и ждёт его предложения, но он ничего не делает, и ему отказал его клятый дядя, и через три дня её отдадут такому же чудовищу, которое будет терзать её, потому что она будет принадлежать ему, как породистая лошадь! К чему тут твоя клятая ревность? Это моя боль и боль Гелиэр! Как тебя касается это?!

– Это всё, что ты хотела?

Конда повернулся к ней.

– Это всё, что тебе было нужно?

– А ты думал, я пришла к Мирату ради себя? Для чего? – крикнула она. – Мне больше ничего не надо в этом жутком доме, где все безумны! Дай мне уйти!

Он, ни слова не говоря, прошёл мимо неё, распахнул дверь и шагнул, захлопывая её так, что мебель в комнате вздрогнула.

Аяна стояла в немом ужасе, потерявшись где-то между пылинок в пронзительном, безжалостно ярком луче осознания.

Он не любит её. Он больше не её. Он теперь муж той маленькой девочки, которая не хочет быть его, но ему, видимо, плевать. Он ведь уже говорил что-то про безрассудные порывы, которые помутили его разум так, что он не устоял перед Аяной.

Ригрета предупреждала её об этом. Она сказала, что мужчины кирио женятся лишь для этого. Естественная потребность мужчины... Очень, очень сильная. Поэтому они платят такие суммы за невест.

Он долго не был на берегу, неутомимый, ненасытный, а у них в долине не было... не могло быть... не было борделя. Аяна просто оказалась под рукой...

Она стояла в темноте, и из этой темноты всплывала белозубая ухмылка Ригреты, нагнувшейся к ней с соседней кровати. Аяна слышала её звонкий голос, то, с каким выражением она говорила те жгучие слова. Айлери мечтала о ребёнке, который избавит её от Конды, а Конда мечтал о ребёнке от любимой. Аяны и Кимата больше не было в этом уравнении, таком простом и таком сложном, вроде тех, какими Миир исписывал крашеную доску в учебном дворе, и которые она тщетно силилась понять.

Но это, – именно оно одно, – сейчас ей было кристально понятно.

Ей стало душно. Она стащила камзол, застряв в рукавах, и полумрак вдруг испугал её.

Она шагнула вперёд, будто пытаясь преодолеть ту светлую черту, которую так легко и чётко вычерчивал луч на ковре, и замерла, почему-то не в силах пошевелиться.